Читать книгу Без права на обиду - Группа авторов - Страница 6

Когда первая волна боли отступает, оставляя после себя лишь тупую, ноющую пульсацию в висках, и адреналиновый шторм сменяется ледяным штилем аналитической ясности, мы неизбежно сталкиваемся с необходимостью фундаментального пересмотра природы нашего врага. В момент удара, в ту секунду, когда физическая или ментальная агрессия достигает цели, мы по инерции склонны демонизировать нападающего, приписывая ему злую волю, изощренный замысел или даже некую метафизическую порочность, однако эта реакция – всего лишь очередная иллюзия нашего эго, которое жаждет придать своим страданиям высокий, почти трагедийный смысл. Нам хочется верить, что против нас воюют личности, субъекты, обладающие свободой выбора и сознательно избравшие путь тьмы, потому что такой расклад, как ни парадоксально, оставляет нам надежду на диалог, на раскаяние палача или на торжество справедливости. Но правда, которую мы обязаны принять, чтобы выжить, куда более прозаична и оттого куда более ужасна: перед нами нет злодеев в шекспировском понимании этого слова; перед нами – высокоорганизованная белковая материя, выполняющая древние, как сама жизнь, скрипты доминирования и отбраковки аномалий.

Переход к этой парадигме – от обиды к биологическому фатализму – требует хирургического вмешательства в собственное мировосприятие, сопоставимого по болезненности с ампутацией конечности без наркоза, но именно эта операция позволяет остановить интоксикацию ненавистью. Мы должны научиться смотреть на наших гонителей не как на людей, обладающих моральным компасом, а как на биороботов, чьи действия жестко детерминированы гормональным фоном, нейрохимическими реакциями и инстинктами, прошитыми в лимбической системе за миллионы лет до того, как человечество изобрело понятия «этика» или «гуманизм». Их агрессия – это не акт свободной воли, это рефлекторный выброс, столь же неизбежный, как сокращение мышцы под воздействием электрического тока, или как выделение слюны у собаки Павлова при звуке звонка. Они не выбирают травить вас; они просто не могут не травить, потому что их внутренняя программа распознала в вас сбой системы, угрозу гомогенности стаи, и запустила протокол иммунного ответа.

Как только вы начнете применять эту оптику, окружающая реальность потеряет налет мистического ужаса и приобретет четкие контуры механизма, работающего на холостом ходу. Вы увидите, что тот начальник, который с наслаждением унижает вас на планерке, на самом деле не упивается властью, а судорожно пытается заглушить животный страх потери статуса, повинуясь императиву альфа-самца, чувствующего, как слабеют его позиции. Вы заметите, что толпа, улюлюкающая вам вслед, делает это не из коллективной ненависти, а из потребности в синхронизации, в слиянии с общим ритмом, который дает им иллюзию безопасности и принадлежности к чему-то большему, чем их собственные ничтожные жизни. Это не сознательное зло, это биологическая инерция, диктатура инстинкта, которая превращает людей в марионеток, дергающихся на нитках эволюционной необходимости, и в этом зрелище нет ничего, что заслуживало бы вашей обиды – только холодное, брезгливое любопытство исследователя, наблюдающего за колонией бактерий под микроскопом.

Понимание того, что ваши враги лишены субъектности, что они – всего лишь функции, носители вируса агрессии, полностью меняет эмоциональный ландшафт конфликта. Невозможно обижаться на лавину, которая сходит с гор и ломает ваши кости; невозможно испытывать праведный гнев по отношению к вирусу гриппа, который сжигает ваше тело лихорадкой. Лавина и вирус не имеют ничего личного против вас, они просто следуют своей природе, своим физическим и биологическим законам, и точно так же социальная среда, выдавливающая вас на периферию, следует закону сохранения энергии и минимизации рисков. Признание людей биороботами – это акт высшего освобождения, потому что он снимает с вас бремя ожидания человечности там, где её быть не может; вы перестаете искать душу в калькуляторе и перестаете молить о пощаде гидравлический пресс.

Однако этот взгляд таит в себе и леденящую бездну одиночества, ибо если они – биороботы, то с кем тогда говорить? Ответ, который дает нам «Презумпция Обреченности», жесток: говорить не с кем, и эта тишина – единственная честная музыка нашего мира. Мы оказываемся в ситуации, когда наш разум, наша способность к рефлексии и наше страдание делают нас единственными живыми существами в комнате, заполненной манекенами, имитирующими жизнь. Это осознание сжигает последние мосты, связывающие нас с обществом, но оно же дарует нам абсолютную, ничем не ограниченную автономию. Если они действуют по программе, а мы осознаем эту программу и способны, пусть и ценой колоссальных усилий, ей не подчиняться, значит, мы – единственные носители свободы воли в этом радиусе поражения. Мы становимся ошибкой в коде, глитчем, который система не может ни переварить, ни исправить, и этот статус изгоя, статус «не-такого», превращается из проклятия в знак качества, в доказательство того, что мы вышли из-под гипноза биологии.

Биологический фатализм не означает, что мы должны простить их («ибо не ведают, что творят») – прощение есть категория моральная, а мы находимся в зоне боевых действий, где мораль давно погибла под гусеницами целесообразности. Фатализм означает, что мы перестаем тратить драгоценную энергию своего гнева на попытки перевоспитать хищников; мы принимаем их хищную природу как константу, как погодное условие, которое нужно учитывать при прокладке маршрута. Мы смотрим на их перекошенные злобой лица и видим не врагов, достойных дуэли, а сбоящие механизмы, чье программное обеспечение устарело на пару тысяч лет, но которые все еще опасны своей массой и инерцией. Это знание позволяет нам выстроить дистанцию, непреодолимую для их манипуляций: они могут задеть наше тело, могут ущемить наши интересы, но они не могут задеть нас лично, потому что для нас их «личности» больше не существует.

Погружаясь глубже в анатомию этого процесса, мы обнаруживаем, что сама структура человеческого общества, все эти сложные иерархии, ритуалы подчинения и демонстративного потребления – это всего лишь декорации, призванные скрыть примитивность базовых импульсов. Офис из стекла и бетона ничем не отличается от саванны; школьный класс – от джунглей; интернет-форум – от стаи бабуинов, выясняющих отношения с помощью криков и метания экскрементов. Костюмы, гаджеты, вежливые улыбки и дипломы о высшем образовании – это тонкая пленка цивилизации, натянутая на глобус звериных инстинктов, и в моменты кризиса, в моменты травли эта пленка рвется с оглушительным треском. Мы, как жертвы, имеем уникальную привилегию видеть изнанку этого спектакля, видеть, как из-под накрахмаленных воротничков проступает жесткая шерсть, а членораздельная речь сменяется рычанием. И вместо того, чтобы ужасаться этому превращению, мы должны фиксировать его с холодным спокойствием патологоанатома, внося данные в протокол вскрытия культуры.

В этом контексте наше сопротивление перестает быть борьбой за справедливость и становится борьбой за сохранение человеческого облика в условиях тотального одичания. Когда мы отказываемся отвечать лаем на лай, когда мы отказываемся встраиваться в их пищевую цепочку, мы тем самым бросаем вызов не конкретным людям, а самой биологии, самому принципу естественного отбора, который требует, чтобы слабый был съеден. Мы говорим «нет» своей собственной животной природе, которая требует либо бежать, либо нападать в ответ; мы выбираем третий путь – путь ледяного наблюдения и презрительного неучастия. Это тяжелый путь, требующий колоссального напряжения воли, потому что наши собственные инстинкты, наша собственная «внутренняя обезьяна» будет вопить от страха и требовать реакции, но именно способность подавить этот вопль и делает нас суверенными.

Понимание того, что люди – это биороботы, снимает с повестки дня вопрос «почему я?», который мучает каждую жертву. Вопрос теряет смысл. Почему молния ударила в это дерево? Почему волк задрал именно этого оленя? Здесь нет причинно-следственной связи в человеческом понимании, есть только вероятность и статистика. Вы оказались в неправильном месте с неправильным набором характеристик, и система среагировала. Это не ваша вина, но и не их «вина» в юридическом смысле – это работа механизма. Принятие этого факта позволяет перевести дух. Вы больше не прокляты небом, вы просто попали под каток, у которого отказали тормоза. И если каток нельзя остановить уговорами, то от него можно либо увернуться, либо, если увернуться нельзя, стать настолько твердым, чтобы сломать его вал.

Биологический фатализм – это фундамент нашей обороны. Он позволяет нам выстроить вокруг своего «Я» саркофаг из бронированного стекла, сквозь которое мы наблюдаем за беснованием плоти, не пропуская внутрь ни одной отравленной стрелы. Мы видим их насквозь: мы видим страх в глазах агрессора, мы видим пустоту в глазах равнодушных, мы видим механику предательства и физику подлости. И это видение лишает их власти над нами. Страшно то, что непонятно; то, что разобрано на схемы и алгоритмы, перестает быть ночным кошмаром и становится технической задачей. Да, эта задача может быть смертельно опасной, но она решаема.

Мы стоим посреди этого зверинца, не пытаясь притвориться укротителями, потому что знаем: укротить эту стихию невозможно. Но мы можем перестать быть кормом. Мы можем стать чем-то несъедобным, чем-то, что застревает в горле, чем-то, что ломает зубы. Наше осознание их примитивности – это наше главное оружие, наш скрытый клинок, который мы держим в рукаве. Пусть они думают, что побеждают, загоняя нас в угол; они не понимают, что в этом углу мы не плачем, а изучаем чертежи их собственной конструкции, ища тот самый единственный болт, удаление которого обрушит всю структуру. Мы больше не жертвы обстоятельств; мы – инженеры катастрофы, которая неизбежно постигнет этот мир ложных идолов и биологических марионеток. И первый шаг к этой катастрофе – наш отказ играть роль, прописанную в их генетическом коде.