Читать книгу Уральские новеллы - Группа авторов - Страница 3

А вот, пожалуйте, еще один персонаж, что не дает себе покоя, как дурная голова – ногам…

Сентиментальная меланхолия, она как невидимый паразит на стенах жизни, что импонирует кофейне у перекрестка с ржавым тупиком, где воздух пропитан запахом мокрого хлеба и горелого кофе, а за окном заборы осыпаются, как кора с вековых тополей. Поддавшийся этому скверному поветрию приходит сюда не для беседы или тепла. Нет, он здесь, чтобы раствориться в собственном бессилии, что-либо изменить там, где дни тают, как снег на крышах заводских цехов, оставляя только лужи воспоминаний, что плещутся под ногами прохожих, но никогда не высыхают. Его кредо, дня настоящего – это неосознанный обряд жалости к себе. И каждая капля дождя на стекле, как эхо забытого вздоха, а мысли тянутся, словно трещины на асфальте.

Этот извечный и самовлюбленный страдалец садится у окна, не смотря на проходящих мимо. Для него, они лишь тени, мелькающие в пелене, как призраки мира, занятые своими делами. Кто-то спешит к "железке" на грохочущий поезд, кто-то курит у выхода, а он вертит в пальцах спичку, рисуя невидимые узоры на столешнице, изъеденной временем. Сантименты его, это шепот ветра в лиственных кронах Уральского хребта, и меланхолия, что накатывает с каждым глотком остывшего кофе, где оседают остатки самоуважения. И мечутся его мысли, – "Почему всё так поздно? Почему сердце ноет, как скрип ржавых колес? А что, если это навсегда – эта серость, где дома сливаются в единую стену, и ни света, ни надежды?" Но он не ищет ответов, а только кормится всевозрастающим унынием, как паук в углу, плетущий паутину из собственных сожалений, развешивая её по стенам кофейни.

Так он проводит часы, дни, сливаясь с атмосферой, когда дождь льёт сплошной стеной, заливая обочины и размывая последние следы здравомыслия. Страдалец чувствует родство с этой сыростью. Когда солнце блеснет сквозь тучи над Бескрайним заводом, он хмурится, предпочитая тень, где мысли шевелятся, как плесень под крышкой чайника – неубиваемая, но бесполезная. В итоге, кредо его – это не выбор, а нарост, что вырос незаметно, как мох на старых шпалах, и теперь питается всем: от нераспечатанного письма в кармане, до прощального гудка паровоза на горизонте, обещающего уход в никуда.

Когда, уже после, он шагает по Знаменской, растворяясь в толпе, оставляя за собой шлейф меланхолии, что висит в воздухе, как запах сырого асфальта после ливня, те, кто остаётся, ерзают на стульях, бормоча: "Что за человек это был? Или просто тень, забытая тут с прошлого дождя?"

А он, наверное, куда-то идёт, в тоскливом тумане, размышляя о том, что принесёт следующий прилив уныния – ещё одну кружку "черного" в другой кофейне, или, быть может, прыжок в речку Исеть под заводским мостом, где вода снесёт прочь обломки его сантиментов.