Читать книгу Свидетели - Группа авторов - Страница 3

Рут не спала.

Она провела остаток ночи в серверной, потом поднялась в свой кабинет на втором подземном уровне и просидела там до рассвета, глядя на стену. Стена была серой, как всё в Бюро, и на ней не было ничего интересного – ни картин, ни сертификатов, ни фотографий. Рут работала здесь пятнадцать лет и так и не удосужилась повесить что-нибудь личное.

Теперь она думала: может, это был знак. Может, она всегда знала, что не принадлежит себе.

Пятьсот двадцать семь тысяч.

Цифра пульсировала в голове, как мигрень, которой не было. Пятьсот двадцать семь тысяч человек видели её лицо в момент смерти. Это было больше, чем население Манчестера. Больше, чем все люди, которых она встретила за всю жизнь, помноженные на десять.

Она должна была что-то чувствовать. Страх, наверное. Или благоговение. Или хотя бы любопытство – то острое, колючее любопытство, которое толкало её в профессию свидетеля много лет назад. Но вместо этого была только пустота: гладкая, холодная, как стекло экрана, в который она смотрела всю ночь.

Диссоциация, подсказал профессиональный голос в голове. Защитный механизм. Психика отключает эмоции, когда информация слишком травматична для обработки.

Рут усмехнулась. Даже сейчас она анализировала себя, как чужую запись смерти. Дистанция. Контроль. Привычки не умирают – в отличие от людей.

В семь утра она встала, сделала кофе в общей комнате отдыха и вернулась за рабочий стол. Коллеги начнут приходить через час. У неё было время.

Время для чего?

Для того, чтобы убедиться.

Научный метод – единственное, чему Рут по-настоящему доверяла.

Не людям. Люди лгали, ошибались, умирали. Не интуиции – интуиция была просто названием для паттернов, которые мозг распознавал быстрее, чем сознание успевало их осмыслить. Не вере – вера закончилась, когда ей было шестнадцать, на кухонном полу рядом с телом матери.

Но научный метод работал. Гипотеза, эксперимент, данные, вывод. Повторяемость. Фальсифицируемость. Если что-то было правдой, это можно было доказать. Если нельзя было доказать – значит, это не было правдой. Или было, но пока недоступной правдой, и это тоже было честно.

Рут открыла статистический пакет на рабочем терминале. Пальцы двигались автоматически – она работала с этим софтом так долго, что могла бы управлять им во сне.

Первое: формализовать вопрос.

Она записала: «Существует ли статистически значимая корреляция между финальным визуальным образом в записях смерти и биометрическими маркерами конкретного индивида (Р. Эверетт)?»

Второе: определить параметры выборки.

Ночной анализ был грубым – она просто прогнала все доступные записи через поиск по образу. Теперь нужна была стратификация. Возраст умерших, пол, причина смерти, локация, время записи, качество реконструкции. Если аномалия была артефактом алгоритма, она должна была проявляться неравномерно – например, чаще в записях низкого качества или в определённых возрастных группах.

Рут задала параметры: десять тысяч записей, равномерно распределённых по всем категориям. Система начала выборку.

Третье: контрольная группа.

Это было важно. Если её лицо появлялось в финальных образах из-за какой-то особенности алгоритма реконструкции, то другие лица тоже должны были появляться с аномальной частотой. Рут загрузила в систему фотографии десяти случайных сотрудников Бюро – из тех, кто никогда не работал с просмотром записей напрямую. Если алгоритм «галлюцинировал» лица из обучающей выборки, он должен был галлюцинировать и их.

Четвёртое: ждать.

Обработка десяти тысяч записей с полным анализом финальных образов занимала время. Рут смотрела на индикатор прогресса и думала о том, что будет, когда он дойдёт до ста процентов.

Если результат подтвердит ночные данные – что тогда?

Она не знала. Впервые за долгое время она не знала, что делать с информацией, которую получит.

Результаты пришли в 09:47.

Рут сидела одна в кабинете – дверь закрыта, табличка «Не беспокоить» активирована. Коллеги, должно быть, думали, что она работает над срочным отчётом. В каком-то смысле так и было.

Она открыла файл с результатами.

Выборка: 10 000 записей. Стратификация: подтверждена (равномерное распределение по всем параметрам). Записи с различимым финальным образом: 2 247 (22.47%). Записи с совпадением по эталону (Р. Эверетт): 2 244. Процент совпадения: 99.87%. Статистическая значимость: p < 0.0001.

Рут смотрела на цифры. Они не изменились от того, что она смотрела. Они не изменились бы, даже если бы она смотрела целую вечность.

Девяносто девять и восемьдесят семь сотых процента.

Из двух тысяч двухсот сорока семи записей, в которых система смогла различить финальный образ, две тысячи двести сорок четыре содержали её лицо. Три оставшиеся… Рут открыла их отдельно. Две были повреждены – артефакты передачи, нечитаемые данные. Третья была аномалией другого рода: умерший страдал агнозией, неспособностью распознавать лица, и его финальный образ содержал не лицо, а геометрическую фигуру.

Фактически – сто процентов.

Она перешла к контрольной группе.

Совпадения с контрольными образцами (10 случайных сотрудников): 0. Процент совпадения: 0.00%.

Ноль.

Ни одно из десяти тысяч лиц, которые видели умирающие, не совпало с фотографиями случайных сотрудников Бюро. Алгоритм не галлюцинировал лица из обучающей выборки. Он не галлюцинировал вообще.

Он просто фиксировал то, что видели умирающие.

А умирающие видели её.

Рут встала из-за стола. Прошлась по кабинету – три шага в одну сторону, три в другую. Пространство было маленьким, но движение помогало думать.

Гипотезы. Ей нужны были гипотезы.

Гипотеза первая: взлом системы.

Кто-то получил доступ к архиву записей и модифицировал финальные образы, добавив её лицо. Мотив? Неизвестен. Шантаж, может быть. Или психологическая атака. Или просто чья-то больная шутка.

Проблемы: записи смерти защищены квантово-устойчивым шифрованием. Модификация потребовала бы ресурсов, сопоставимых с государственными. Кроме того, некоторые записи были сделаны до её рождения – взломщику пришлось бы знать её будущее лицо за десятилетия вперёд.

Вероятность: близка к нулю.

Гипотеза вторая: артефакт алгоритма реконструкции.

Алгоритм обучен на данных, включающих её лицо (как сотрудника Бюро). При недостатке информации в финальных образах он заполняет пробелы знакомыми паттернами – и выбирает её.

Проблемы: контрольная группа показала ноль совпадений. Если бы алгоритм использовал лица сотрудников для заполнения пробелов, он использовал бы всех, не только её. Кроме того, алгоритм реконструкции обучен на миллиардах лиц из публичных баз данных – вероятность того, что он систематически выбирает одно конкретное лицо, статистически ничтожна.

Вероятность: близка к нулю.

Гипотеза третья: галлюцинация.

Она не видит реальные данные. Её восприятие искажено – усталость, стресс, начинающееся психическое расстройство. Она проецирует своё лицо на нейтральные образы.

Проблемы: данные записаны в файл. Их можно проверить объективно, независимо от её восприятия. Если бы это была галлюцинация, статистический анализ показал бы другие результаты.

Рут открыла один из файлов случайным образом. Запись: Дженис Мэй Ортега, 67 лет, сердечная недостаточность, Мадрид, 2074 год. Перемотала на финальный кадр.

Лицо было там. Её лицо. Чёткое, различимое, несомненное.

Она открыла ещё один файл. И ещё один. И ещё.

Везде – она.

Это не было галлюцинацией. Это было в данных.

Вероятность: ноль.

Гипотеза четвёртая: ?

Рут остановилась посреди кабинета. Вопросительный знак. Как в детских задачках – «найди неизвестное». Но здесь неизвестное было слишком большим, слишком странным, чтобы даже сформулировать.

Что, если это правда?

Что, если пятьсот тысяч человек действительно видели её в момент смерти – не потому что система ошиблась, не потому что кто-то взломал архив, а потому что… они видели её?

Рут не знала, что это значит. Но она знала, что ни одно рациональное объяснение не работает.

А это означало, что либо она упускает что-то важное, либо объяснение лежит за пределами рационального.

Оба варианта её пугали.

День тянулся бесконечно.

Рут провела два плановых просмотра – обязательная норма, от которой не освобождал даже класс А-3. Первая запись была рутинной: пожилой мужчина, рак, хоспис, мирная смерть. Вторая – сложнее: молодая женщина, автокатастрофа, финальные минуты заполнены болью и страхом.

Обе записи закончились одинаково.

В последнюю секунду – её лицо.

Раньше Рут не замечала этого. Пятнадцать лет, сорок тысяч просмотров – и она ни разу не обратила внимания на финальный кадр. Он был слишком коротким, слишком размытым, слишком похожим на шум. Глаз просто скользил мимо.

Теперь она не могла не видеть.

Молодая женщина из автокатастрофы смотрела на неё – из-за грани, из последней микросекунды, из момента, когда сознание ещё существовало, но уже не принадлежало телу. В её глазах – реконструированных, приблизительных, семидесятипроцентной точности – было что-то, похожее на узнавание.

Как будто она ждала увидеть именно это лицо.

Рут закончила просмотр, заполнила классификационную форму, отправила отчёт. Механические действия, не требующие мысли. Руки работали сами, пока голова была занята другим.

Ей нужно было с кем-то поговорить.

Не с коллегами – они бы не поняли. Не с психологом Бюро – тот обязан был сообщать о любых признаках нестабильности у свидетелей класса А. Не с семьёй – семьи не было, только пустая квартира и мёртвые воспоминания.

Оставалась Сара.

Сара Чен была директором Бюро Свидетелей уже восемь лет, но Рут знала её гораздо дольше.

Они встретились двадцать лет назад, когда обе были начинающими свидетелями класса С. Сара – старше на пять лет, опытнее, увереннее. Рут – ещё не оправившаяся от смерти отца, ещё ищущая что-то, что заполнит пустоту внутри. Они работали в одной смене первые три года, и это создало связь, которую Рут не умела назвать дружбой, но которая была ближе всего к ней.

Сара знала о её матери. О ссоре. О дверях, которые хлопнули за несколько часов до конца. Рут рассказала ей это однажды, поздней ночью, после особенно тяжёлого просмотра, когда защиты не осталось и слова вышли сами. Сара выслушала. Не стала утешать, не стала советовать, просто выслушала. Это было больше, чем кто-либо делал для Рут раньше.

С тех пор они виделись нерегулярно – Сара поднималась по карьерной лестнице, Рут оставалась на передовой, их пути расходились и снова пересекались. Но связь сохранялась. Рут знала, что может позвонить Саре в любое время, и Сара ответит. Это знание было ценнее, чем любые слова.

Она позвонила в шесть вечера.

– Рут? – голос Сары был удивлённым, но не неприятно. – Всё в порядке?

– Не уверена, – сказала Рут. – Можно приехать?

Пауза. Короткая, но заметная.

– Конечно. Ты знаешь адрес.

Квартира Сары находилась в Южном Кенсингтоне – старый георгианский дом, разделённый на апартаменты, с высокими потолками и окнами, выходящими на тихую улицу. Рут была здесь несколько раз – достаточно, чтобы помнить код домофона и номер этажа.

Сара открыла дверь до того, как Рут успела постучать.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала она вместо приветствия.

– Спасибо. Я старалась.

Сара усмехнулась – короткая, знакомая усмешка – и отступила, пропуская её внутрь.

Квартира была тёплой, обжитой, полной вещей, которые Рут не понимала: картины на стенах, книги на полках, фотографии в рамках. Жизнь человека, у которого была жизнь за пределами работы. Рут всегда немного завидовала этому – не зло, просто с тихим недоумением.

– Виски? – спросила Сара, направляясь к бару в углу гостиной.

– Да. Пожалуйста.

Сара достала бутылку – хороший односолодовый, из тех, что Рут не могла себе позволить – и два стакана. Плеснула на два пальца в каждый, протянула один Рут.

Они сели на диван. Между ними было полметра – достаточно близко для разговора, достаточно далеко для комфорта.

– Итак, – сказала Сара. – Что случилось?

Рут не ответила сразу. Она смотрела на виски в стакане – янтарная жидкость, отражающая свет лампы. Пыталась найти слова.

– Ты помнишь, – начала она медленно, – когда я только пришла в Бюро? Ты сказала мне… ты сказала, что работа свидетеля меняет людей. Что невозможно смотреть на смерть день за днём и остаться прежним.

Сара кивнула. Её лицо было внимательным, ждущим.

– Я думала, что понимаю, о чём ты говоришь, – продолжила Рут. – Думала, что изменения – это… отстранённость. Профессиональная дистанция. То, как учишься не чувствовать то, что видишь.

– Но?

– Но, может быть, изменения бывают другими. – Рут сделала глоток виски. Он обжёг горло – приятно, отвлекающе. – Может быть, иногда работа меняет не то, как ты видишь смерть. А то, как смерть видит тебя.

Сара молчала. Её глаза – тёмные, внимательные – не отрывались от лица Рут.

– Я нашла кое-что, – сказала Рут. – В записях. Аномалию. Статистическую невозможность.

– Какую?

Рут поставила стакан на столик. Руки не дрожали – она проверила.

– Мое лицо, – сказала она. – В финальных образах. У всех. У каждого, чью запись я проверила.

Она ждала реакции. Удивления, может быть. Недоверия. Профессионального скептицизма – «ты уверена?», «может, ошибка алгоритма?», «сколько записей ты проверила?».

Но Сара не сказала ничего из этого.

Она просто смотрела. И в её глазах было что-то, чего Рут не ожидала.

Узнавание.

– Сколько? – спросила Сара наконец. Голос был ровным, но что-то в нём изменилось – как будто она надела маску, которую Рут видела раньше, но не на ней.

– Пятьсот тысяч. Приблизительно. В лондонском архиве. Я не проверяла другие.

Сара кивнула. Медленно. Как будто информация не удивила её, а только подтвердила что-то.

– Ты провела анализ?

– Да. Десять тысяч записей, стратифицированная выборка. Контрольная группа. Всё по протоколу.

– И результат?

– Девяносто девять и восемьдесят семь процентов. Статистически значимо. Не артефакт алгоритма, не галлюцинация, не взлом.

Сара встала. Прошла к окну, остановилась спиной к Рут. Её силуэт был чётким на фоне вечернего неба – серо-оранжевого, как всегда после Компромисса.

– Когда ты это обнаружила?

– Вчера. Сорокатысячная запись. Юбилей, – Рут усмехнулась, но усмешка вышла кривой. – Пожилая женщина, хоспис, мирная смерть. В последнюю секунду я увидела себя. И начала проверять.

– И проверяла всю ночь.

– Да.

Сара повернулась. Её лицо было странным – не испуганным, не удивлённым. Сосредоточенным. Как у человека, который принимает решение.

– Почему ты пришла ко мне?

Рут не ожидала этого вопроса.

– Потому что… ты единственная, кому я могу доверять. Кто поймёт.

– Понять – это одно. – Сара вернулась к дивану, села напротив Рут. – Я спрашиваю: почему ты пришла именно ко мне? Не к психологу, не к техникам, не в отдел контроля качества. Ко мне.

Рут задумалась. Она не формулировала это для себя – просто знала, что Сара была правильным выбором. Но почему?

– Потому что ты директор, – сказала она наконец. – Если это… что бы это ни было… если это важно, ты должна знать. И потому что… – она замолчала.

– Потому что?

– Потому что когда я позвонила, ты не удивилась. – Рут посмотрела на Сару прямо. – Ты спросила «всё в порядке», но в твоём голосе не было удивления. Как будто ты ждала этого звонка.

Сара не отвела взгляд.

– Может быть, я хорошо скрываю эмоции.

– Ты хорошо скрываешь эмоции. Но не от меня.

Молчание повисло между ними – тяжёлое, полное невысказанного.

– Сара, – сказала Рут тихо. – Ты знала. Ты знала до того, как я позвонила.

Сара встала снова. На этот раз она не пошла к окну – пошла к бару, налила себе ещё виски. Рут видела, как её рука чуть дрогнула, когда она поднимала бутылку.

– Я не знала, – сказала Сара, не оборачиваясь. – Не так, как ты думаешь.

– Тогда как?

– Я… подозревала. Давно. – Сара вернулась с полным стаканом. Её лицо было бледнее, чем несколько минут назад. – Были признаки. Мелочи. Вещи, которые не складывались в картину, пока ты не позвонила.

– Какие вещи?

Сара села. Сделала глоток виски – долгий, как будто ей нужно было время.

– Шесть лет назад, – начала она, – была проверка архива. Рутинная, плановая. Техники заметили аномалию в метаданных – повторяющийся паттерн в финальных образах. Они думали, это ошибка алгоритма, начали разбираться.

– И что нашли?

– Ничего. Официально. Проверку свернули через неделю. Без объяснений, без отчёта. Я была тогда заместителем директора, и даже мне не сказали почему.

– Но ты узнала.

– Я… нашла способ. – Сара не уточнила какой. – Паттерн был реальным. Но его засекретили. На самом высоком уровне.

Рут чувствовала, как что-то холодное сжимается в груди. Засекретили. Это означало, что кто-то знал. Знал всё это время.

– Кто?

– Не знаю. Выше директора Бюро. Может, правительство. Может, Институт.

– Какой институт?

Сара помедлила. В её глазах мелькнуло что-то – осторожность, может быть, или страх.

– Институт Танатологии, – сказала она наконец. – Швейцария. Частный исследовательский центр. Они создали технологию Кларити.

Рут знала об Институте – каждый свидетель знал. Это было место, откуда всё началось: нейроинтерфейсы, алгоритмы реконструкции, сам Закон о Прозрачности. Но она никогда не думала о нём как о чём-то важном – просто исторический факт, часть профессионального знания.

– При чём тут они?

– Не знаю. – Сара покачала головой. – Но когда я начала копать шесть лет назад, мне позвонили. Вежливо попросили остановиться. Намекнули, что моя карьера может… пострадать.

– И ты остановилась?

– Я была заместителем директора. У меня была семья – в смысле, надежда на семью. – Сара усмехнулась, но усмешка была горькой. – Я сделала то, что делают все. Закрыла глаза. Решила, что это не моё дело.

Рут молчала. Она думала о шести годах. О записях, которые она просматривала всё это время. О лицах – своих лицах – которые видели умирающие, пока она закрывала глаза.

– Почему ты рассказываешь мне это сейчас?

– Потому что ты пришла. – Сара посмотрела на неё. – Потому что если бы я знала тогда, что это о тебе… может быть, я не остановилась бы. Может быть.

– Но ты не знала.

– Нет. Я не знала, чьё это лицо. Только что оно повторяется.

Они сидели в тишине. За окном темнело – лондонские сумерки, короткие и холодные. Рут думала о том, что узнала. О засекреченном паттерне. Об Институте. О людях, которые знали и молчали.

И о том, что теперь знает она.

– Что мне делать? – спросила она наконец.

Сара долго не отвечала. Она смотрела в свой стакан, как будто искала там ответ.

– Есть человек, – сказала она наконец. – С которым тебе нужно поговорить.

– Кто?

– Маркус Вейл.

Имя ничего не сказало Рут – или почти ничего. Она слышала его раньше, в контексте истории технологии. Один из создателей Кларити. Один из авторов Закона о Прозрачности.

– Он жив?

– Да. Ему шестьдесят восемь. Он возглавляет Институт Танатологии. – Сара помолчала. – И он ищет тебя.

Рут замерла.

– Что?

– Шесть лет назад, когда мне позвонили и попросили остановиться, – голос Сары был ровным, но в нём слышалось напряжение, – звонок был от него. Лично. Он сказал… – она запнулась. – Он сказал, что придёт время, когда я пойму. Когда она сама придёт ко мне. И тогда я должна буду направить её к нему.

– Она?

– Ты. – Сара посмотрела на Рут. – Он знал, что это будет ты. За шесть лет до того, как ты узнала сама.

Рут чувствовала, как реальность сдвигается под ногами. Шесть лет. Вейл знал. Знал и ждал. Всё это время – он ждал её.

– Почему?

– Не знаю. Он не объяснил. Только сказал, что когда ты будешь готова, я должна дать тебе его контакт. – Сара встала, подошла к письменному столу в углу комнаты. Открыла ящик, достала что-то. – Вот.

Она протянула Рут карточку. Простую, белую, с единственной строкой текста: имя, должность, адрес.

Маркус Вейл. Директор Института Танатологии. Альпы, Швейцария.

– Он ждёт тебя, – сказала Сара. – Тридцать лет, если верить тому, что он сказал мне.

Рут смотрела на карточку. Буквы были чёткими, аккуратными. Они не объясняли ничего.

– Тридцать лет, – повторила она. – Я родилась сорок семь лет назад. Ему было бы тогда…

– Тридцать восемь. – Сара кивнула. – Я проверяла. В 2047 году он пережил клиническую смерть. Четыре минуты двенадцать секунд. После этого он создал технологию записи смерти.

Рут подняла глаза.

– Он видел что-то. Там. Во время клинической смерти.

– Возможно.

– И он думает, что это связано со мной.

– Я не знаю, что он думает. – Сара вернулась на диван, села напротив Рут. – Я только знаю, что он ждал этого момента очень долго. И что он единственный человек, у которого могут быть ответы.

Рут снова посмотрела на карточку. Швейцария. Институт Танатологии. Место, откуда всё началось.

Она думала о пятистах тысячах лиц. О записях, сделанных до её рождения. О статистике, которая не врала, и о реальности, которая перестала быть понятной.

– Есть ещё кое-что, – сказала Сара тихо.

Рут подняла глаза.

– Что?

– То, почему я не стала копать дальше шесть лет назад. – Сара замолчала. Её лицо было странным – не закрытым, но защищённым, как будто она готовилась к удару. – У меня были свои причины не хотеть узнать правду. Личные причины.

– Какие?

Сара не ответила сразу. Она смотрела в окно – на темнеющее небо, на огни города, на что-то, чего Рут не могла видеть.

– Может быть, я расскажу тебе. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Рут хотела настоять. Хотела спросить, потребовать объяснений. Но что-то в голосе Сары остановило её – что-то, похожее на боль. Старую, глубокую, не до конца зажившую.

– Хорошо, – сказала она. – Не сейчас.

Сара кивнула. Благодарность мелькнула в её глазах – быстрая, почти незаметная.

– Поезжай в Швейцарию, – сказала она. – Встреться с Вейлом. Узнай, что он знает. А потом… – она не договорила.

– Потом?

– Потом реши, хочешь ли ты знать остальное. Потому что некоторые двери, Рут… некоторые двери лучше не открывать.

Рут встала. Карточка была в её руке – лёгкая, бумажная, ничего не значащая.

И одновременно – ключ к чему-то, чего она ещё не понимала.

– Спасибо, – сказала она.

– Не благодари. – Сара тоже встала. – Я не уверена, что делаю тебе одолжение.

Они стояли друг напротив друга – две женщины, связанные двадцатью годами общей работы и общих потерь. Рут думала о том, что Сара не рассказала ей. О личных причинах. О дверях, которые лучше не открывать.

– Сара, – сказала она. – Что бы это ни было… я справлюсь.

Сара улыбнулась. Улыбка была грустной.

– Я знаю. Поэтому и даю тебе этот контакт. – Она помолчала. – Просто… будь осторожна. Вейл – не тот человек, каким кажется. Он потерял кого-то важного, давно. И с тех пор… он делает вещи. Ради того, чтобы вернуть то, что потерял.

– Какие вещи?

– Поезжай и узнай. – Сара открыла дверь квартиры. – И позвони мне, когда вернёшься. Если вернёшься.

Рут вышла в коридор. Обернулась.

– Если вернусь?

– Я не знаю, что ты найдёшь там, – сказала Сара. – Но я знаю, что это изменит тебя. Так или иначе.

Дверь закрылась.

Рут стояла в коридоре, в полутьме, с карточкой в руке. За окном лестничной клетки горели огни Лондона – миллионы огней, миллионы жизней, миллионы людей, которые не знали того, что знала она.

Пятьсот тысяч из них видели её в момент смерти.

И человек по имени Маркус Вейл ждал её тридцать лет.

Рут убрала карточку в карман. Начала спускаться по лестнице.

Швейцария. Институт. Ответы – или что-то похожее на них.

Она не знала, что найдёт. Но она знала, что должна попытаться.

Потому что иначе – она проведёт остаток жизни, глядя на своё лицо в глазах умирающих.

И никогда не узнает почему.