Читать книгу Свидетели - Группа авторов - Страница 5

Поезд пересёк границу Швейцарии в половине третьего пополудни.

Рут смотрела в окно на проплывающие пейзажи – зелёные холмы, аккуратные деревни, озёра цвета расплавленного олова – и думала о том, как далеко она оказалась от Лондона. Не в километрах – в километрах было не так уж много, несколько часов на скоростном поезде через Париж. Далеко в другом смысле. В том, который невозможно измерить.

Три дня назад она была свидетелем класса А-3, опытным профессионалом с пятнадцатилетним стажем и сорока тысячами просмотренных смертей. Человеком, который понимал свою работу, своё место в мире, свою функцию. Теперь она была… чем? Аномалией. Статистической невозможностью. Женщиной, чьё лицо видели пятьсот тысяч умирающих.

Карточка Вейла лежала в кармане пиджака – она проверяла её несколько раз за поездку, как будто боялась, что та исчезнет. Белый картон, чёрные буквы. Маркус Вейл. Директор Института Танатологии. Альпы, Швейцария.

Сара сказала: он ждёт тебя тридцать лет.

Рут не знала, что это значит. Не знала, хочет ли узнать. Но выбора у неё не было – или она так себе говорила, потому что признать, что выбор есть, было бы ещё страшнее.

За окном начались горы.

Станция называлась Интерлакен – маленький городок между двумя озёрами, зажатый в долине, как драгоценный камень в оправе из скал. Рут вышла на платформу и сразу почувствовала разницу: воздух здесь был другим, разреженным, холодным, пахнущим снегом и хвоей.

Её ждал автомобиль – чёрный, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Водитель – молодой мужчина в сером костюме – не представился. Просто открыл дверь, подождал, пока она сядет, и тронулся с места.

Они ехали в горы.

Дорога петляла серпантином, поднимаясь всё выше. Деревни исчезли, сменившись лесами, потом – голыми скалами с прожилками снега. Солнце садилось за вершины, и небо наливалось тем странным оранжево-розовым светом, который бывает только в горах, только на закате.

Рут смотрела в окно и думала о том, как легко было бы сейчас попросить водителя развернуться. Вернуться на станцию, сесть на поезд, доехать до Лондона, вернуться в свой кабинет, в свою квартиру, в свою жизнь. Сделать вид, что ничего не произошло.

Она не попросила.

Автомобиль свернул на узкую дорогу, ведущую к чему-то, что Рут сначала приняла за часть скалы. Только подъехав ближе, она поняла: это было здание. Институт Танатологии.

Он был встроен в гору – буквально, как будто кто-то вырезал кусок скалы и заменил его архитектурой. Бетон, стекло, острые углы. Панорамные окна, отражающие закатное небо. Никаких украшений, никаких излишеств – чистая функция, возведённая в эстетический принцип.

Автомобиль остановился у входа. Водитель открыл дверь.

– Вас ждут, – сказал он. Это были первые слова, которые она от него услышала.

Вестибюль Института был просторным и пустым.

Белый мрамор на полу, белые стены, потолок высотой в три этажа. Единственным источником цвета была инсталляция в центре: спираль из светящихся нитей, медленно вращающаяся в воздухе без видимой опоры. Рут узнала форму – двойная спираль ДНК, но искажённая, разорванная в одном месте, как будто кто-то вырвал из неё фрагмент.

За стойкой администратора никого не было. Вместо человека – голографический интерфейс, мерцающий мягким голубым светом.

– Добро пожаловать в Институт Танатологии, – произнёс синтетический голос. – Доктор Вейл ожидает вас на двенадцатом уровне. Лифт слева.

Рут не стала спрашивать, откуда система знает, кто она. Очевидно, её визит был запланирован. Ожидаем.

Тридцать лет.

Лифт был стеклянным и двигался не вверх, а вниз – внутрь горы. Рут смотрела через прозрачные стены на проплывающие этажи: лаборатории, заполненные оборудованием, которое она не могла идентифицировать; длинные коридоры с закрытыми дверями; залы, похожие на серверные, с рядами мерцающих машин.

Масштаб был впечатляющим. Бюро Свидетелей в Лондоне занимало здание бывшего Скотланд-Ярда – и всё же казалось крошечным по сравнению с тем, что она видела сейчас. Институт был не просто исследовательским центром. Он был… империей. Подземным городом, посвящённым одной цели.

Какой?

Лифт остановился. Двери открылись.

Двенадцатый уровень выглядел иначе, чем предыдущие.

Не лаборатория, не офис – что-то среднее между библиотекой и храмом. Высокие потолки, приглушённый свет, стены, покрытые чем-то, что Рут сначала приняла за панели тёмного дерева. Только подойдя ближе, она поняла: это были экраны. Тысячи экранов, от пола до потолка, каждый размером с ладонь, и на каждом – изображение.

Лица.

Рут остановилась. Сердце пропустило удар.

Это были финальные кадры записей смерти. Она узнала формат – тот же интерфейс, который использовала в Бюро. Но здесь записей были тысячи, десятки тысяч, и все они были остановлены на одном моменте: последняя секунда. Финальный образ.

И на каждом – одно и то же лицо.

Её лицо.

Рут медленно шла вдоль стены, и её собственные глаза смотрели на неё отовсюду. Сотни версий одного образа – разного качества реконструкции, с разных углов, в разном освещении, но безошибочно узнаваемых. Она видела себя такой, какой её видели умирающие: спокойной, ожидающей, почти торжественной.

– Впечатляет, не правда ли?

Голос пришёл откуда-то справа. Рут обернулась.

Он стоял в тени у дальней стены – высокий мужчина в тёмном костюме, с сединой в волосах и лицом, изрезанным морщинами. Ему было шестьдесят восемь, если верить досье, но выглядел он старше – или моложе, в зависимости от того, на что смотреть. Глаза были молодыми: острыми, яркими, полными чего-то, похожего на голод.

Маркус Вейл.

– Я собирал эту коллекцию тридцать лет, – сказал он, выходя из тени. Его шаги были мягкими, почти бесшумными. – Каждая запись, в которой появлялось ваше лицо. Каждый финальный кадр. Каждое свидетельство.

– Зачем?

Слово вышло раньше, чем Рут успела подумать. Не «кто вы», не «что это значит» – «зачем». Самый важный вопрос. Единственный, который имел значение.

Вейл улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти незаметной.

– Потому что я искал вас. Всю свою жизнь – или ту её часть, которая имеет значение. – Он остановился в нескольких шагах от неё. – И вот вы здесь. Наконец.

– Вы знали, что я приду.

Это не было вопросом. Рут констатировала факт – и ждала, что Вейл его подтвердит или опровергнет.

– Знал? – он повторил слово, как будто пробуя его на вкус. – Это сложный термин. Я верил, что вы придёте. Надеялся. Планировал. Создал условия, при которых ваш приход становился… вероятным. – Он сделал жест рукой, охватывая комнату. – Всё это – часть плана. Институт, технология, Закон о Прозрачности. Всё ради одной цели: найти вас.

– Меня не существовало тридцать лет назад.

– Нет. Но вы существуете сейчас. – Вейл повернулся к стене с экранами. – И вы существовали тогда – в каком-то смысле. Я видел вас. В 2047 году. За два года до вашего рождения.

Рут молчала. Она ждала объяснения – и одновременно боялась его.

Вейл не торопился. Он смотрел на экраны – на тысячи её лиц, застывших в последних секундах чужих жизней – и когда заговорил снова, его голос был другим. Мягче. Уязвимее.

– Мне было тридцать восемь лет, – сказал он. – Молодой учёный с амбициями и грантом на исследование нейронных коррелятов сознания. Я работал слишком много, спал слишком мало, игнорировал все предупреждения организма. Однажды утром – это было четырнадцатого марта – я встал из-за стола, чтобы налить кофе, и мир погас.

– Клиническая смерть.

– Четыре минуты двенадцать секунд. – Вейл кивнул. – Острая сердечная недостаточность. Меня нашла ассистентка, вызвала реанимацию. Они запустили сердце, вернули меня. Но те четыре минуты…

Он замолчал. Рут видела, как его руки сжались – едва заметно, но она заметила.

– Что вы видели?

Вейл обернулся. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше – не голод, не острота. Что-то, похожее на боль.

– Границу, – сказал он. – Между этим и тем. Между жизнью и… тем, что после.

– И там была женщина.

– Да. – Он смотрел на неё, и его взгляд был таким интенсивным, что Рут захотелось отступить. – Вы.

Они прошли в другую часть комнаты – ту, где стояли кресла и низкий столик, как в приёмной психотерапевта. Вейл указал на одно из кресел; Рут села. Он остался стоять.

– Я не помнил лица, – сказал он, продолжая рассказ. – Не сразу. Первые месяцы после реанимации – туман, обрывки, ощущения без формы. Но потом… образы начали проявляться. Как фотография в проявителе – медленно, постепенно. Сначала – контуры. Потом – детали.

– И вы начали искать.

– Я начал создавать. – Вейл подошёл к окну – панорамному, выходящему на подсвеченную скалу внутри горы. – Технология Кларити – это не просто устройство для записи нейронной активности. Это инструмент поиска. Я хотел знать: что видят другие, когда умирают? Видят ли они то же, что видел я?

– Видят ли они меня.

– Да. – Он обернулся. – И они видели. Не все – но многие. Достаточно многие, чтобы я понял: это не галлюцинация. Не артефакт моего повреждённого мозга. Это… реальность. Другого рода, но реальность.

Рут думала о статистике. О пятистах тысячах записей с её лицом. О тех, что были сделаны до её рождения.

– Как это возможно? – спросила она. – Люди видели меня до того, как я существовала. Это нарушает… – она искала слово. – Это нарушает всё.

Вейл улыбнулся – той же тонкой улыбкой, что и раньше.

– Нарушает что? Законы физики? Причинно-следственную связь? Линейность времени? – Он покачал головой. – Мы так привыкли думать, что понимаем мир. Что наши модели – физические, математические, философские – описывают реальность такой, какая она есть. Но смерть… смерть показывает нам пределы наших моделей.

– Вы учёный. Вы должны искать рациональное объяснение.

– Я искал. Тридцать лет. – Вейл сел в кресло напротив неё. – Хотите знать, что я нашёл?

Рут кивнула.

– Сознание, – начал Вейл, – это не то, чем мы привыкли его считать. Не продукт мозга, не эпифеномен нейронной активности. Это… – он помедлил, подбирая слова. – Представьте поле. Единое информационное поле, охватывающее всё. Каждое сознание – локализованный узел в этом поле. Вихрь в потоке. Пока мы живы, вихрь стабилен, изолирован, отделён от остального поля. Это позволяет нам действовать как отдельные существа – принимать решения, иметь идентичность, быть «собой».

– А когда мы умираем?

– Изоляция разрушается. Вихрь рассеивается, сливаясь с полем. Но это не мгновенный процесс. Есть момент – краткий, но измеримый – когда сознание уже не изолировано, но ещё не рассеяно. Момент расширения.

Рут думала о всплеске Φ, который фиксировали системы Кларити в финальные секунды записей. Двести-четыреста миллисекунд повышенной интеграции перед коллапсом.

– Финальный всплеск, – сказала она.

– Именно. – Вейл кивнул. – В этот момент сознание… видит дальше. Соприкасается с полем. И если есть кто-то, кто служит мостом между изолированными состояниями – точка повышенной связности в топологии поля – то умирающее сознание находит этот мост.

– И этот мост – я.

– Вы – аномалия. Топологическая сингулярность. – Вейл наклонился вперёд. – Человек, родившийся в узле, где связность поля максимальна. Вы не создаёте связь – вы и есть связь. Проводник между тем, что здесь, и тем, что там.

Рут молчала. Слова Вейла были… красивыми, почти поэтичными. Но она была учёным – или тем, что осталось от учёного после пятнадцати лет созерцания смерти.

– Это гипотеза, – сказала она. – Красивая, но непроверяемая.

– Непроверяемая? – Вейл поднял бровь. – Вы сидите в комнате с двадцатью тысячами экранов, на каждом из которых – ваше лицо из записи смерти. Люди, которых вы никогда не встречали, видели вас в момент смерти. Люди, умершие до вашего рождения, видели вас. Это не гипотеза, доктор Эверетт. Это данные.

– Данные, которые можно интерпретировать по-разному.

– Разумеется. – Вейл откинулся в кресле. – Вы можете решить, что всё это – ошибка алгоритма. Массовая галлюцинация. Заговор с целью свести вас с ума. Вы можете поверить во что угодно. Но это не изменит того, что вы – здесь. Что вы пришли. Что вы чувствуете: что-то в моих словах – правда.

Рут не ответила. Потому что он был прав. Что-то в его словах резонировало с чем-то внутри неё – с тем, что она чувствовала, когда смотрела на записи, когда видела своё лицо в глазах умирающих. Узнавание. Не логическое – глубже.

– Допустим, – сказала она наконец. – Допустим, вы правы. Я – «проводник». Мост. Что это значит? Что я должна делать?

Вейл встал. Прошёл к дальней стене, коснулся панели. Часть экранов погасла, и за ними открылось окно – не в скалу, а куда-то ещё. Рут встала, подошла ближе.

За стеклом была лаборатория.

Лаборатория была огромной – как ангар для самолётов, только под землёй. В центре стояло что-то, похожее на кокон из переплетённых кабелей и металлических дуг. Вокруг кокона – консоли, мониторы, оборудование, которое Рут не могла идентифицировать. Люди в белых халатах двигались между машинами, но издалека они казались муравьями рядом с чем-то неизмеримо большим.

– Это, – сказал Вейл, – то, над чем я работал последние двадцать лет.

– Что это?

– Усилитель. – Он произнёс слово так, как другие люди произносят имена богов. – Устройство, которое может усилить связь между Проводником и полем. Многократно. Экспоненциально.

Рут смотрела на кокон. Вблизи он выглядел ещё более чуждым – геометрия была неправильной, углы не сходились там, где должны были.

– Усилить для чего?

– Для того, чтобы открыть дверь.

Вейл повернулся к ней. В его глазах снова горел тот голод, который она заметила в начале.

– Вы – мост, доктор Эверетт. Но мост можно перейти только в одну сторону. Умирающие видят вас – и через вас соприкасаются с полем. Но вы не можете пройти к ним. Не можете достать то, что уже рассеялось.

– То, что рассеялось, – повторила Рут. – Вы имеете в виду… мёртвых?

– Я имею в виду тех, кто перешёл. – Вейл говорил быстрее теперь, слова выходили торопливо, как будто он боялся не успеть. – Поле хранит информацию. Всю информацию, которая когда-либо существовала. Сознания не исчезают – они рассеиваются, становятся частью поля, но информация остаётся. И если усилить связь достаточно…

– Вы хотите вернуть кого-то, – поняла Рут.

Вейл замолчал. Его лицо изменилось – маска контроля дала трещину, и за ней мелькнуло что-то сырое, незащищённое.

– Мою дочь, – сказал он. – Элену.

Они вернулись в кресла. Вейл налил им обоим виски из графина на столике – Рут не заметила его раньше. Руки у Вейла не дрожали, но что-то в его движениях выдавало напряжение.

– Элене было двадцать пять, – сказал он, глядя в стакан. – Это было в 2051 году. За три года до принятия Закона о Прозрачности.

– Её смерть не записана.

– Нет. – Вейл сделал глоток. – Автокатастрофа. Мгновенная смерть, как сказали врачи. Они думали, что это утешит меня. Мгновенная – значит, не страдала.

– Но вы не знаете, о чём она думала.

– Не знаю. – Его голос стал тише. – Мы поссорились перед её смертью. Из-за её парня – он мне не нравился, я считал, что она заслуживает лучшего. Обычная отцовская глупость. Я сказал что-то резкое, она ответила, хлопнула дверью. Через три часа мне позвонили из больницы.

Рут знала это чувство. Знала слишком хорошо.

– Я потеряла мать так же, – сказала она тихо. – Ссора, хлопнувшая дверь, звонок из больницы.

Вейл поднял глаза.

– Я знаю.

– Откуда?

– Я изучал вас. Когда понял, кто вы – изучал всё, что мог найти. Вашу историю, ваш путь, причины, по которым вы стали свидетелем. – Он помолчал. – Мы похожи, доктор Эверетт. Оба потеряли кого-то важного. Оба не успели сказать что-то важное. Оба – ищем ответы.

– Я не ищу ответы. Я просто… работаю.

– Вы работаете со смертью. Пятнадцать лет. Сорок тысяч записей. – Вейл покачал головой. – Это не работа. Это поиск. Вы ищете то же, что и я: понять, что происходит по ту сторону. Узнать, что видела ваша мать в последний момент.

Рут хотела возразить. Хотела сказать, что он ошибается, что её мотивы другие, что она не такая, как он. Но слова не шли.

Потому что он был прав.

Тридцать один год она носила в себе этот вопрос. О чём думала мать в последний момент? О Рут – или о ком-то другом? Простила ли она её за ссору – или умерла, держа обиду?

Записи матери не существовало. Она умерла до Закона. Рут никогда не узнает ответ.

Или… узнает?

– Что вы хотите от меня? – спросила она.

Вейл поставил стакан на столик. Встал, подошёл к ней.

– Я хочу, чтобы вы использовали усилитель, – сказал он. – Подключились к устройству и расширили свою связь с полем. Стали мостом не для умирающих, а для тех, кто уже перешёл.

– Вы хотите, чтобы я нашла вашу дочь.

– Я хочу, чтобы вы открыли дверь. – Вейл смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах была мольба – едва заметная, почти скрытая, но Рут видела. – Элена – это начало. Но если дверь откроется… вы понимаете, что это значит? Смерть перестанет быть концом. Мы сможем достигать тех, кого потеряли. Говорить с ними. Может быть – возвращать.

– Возвращать? – Рут почувствовала, как что-то холодное сжалось в груди. – Вы хотите возвращать мёртвых?

– Я хочу устранить границу. – Вейл говорил быстро, увлечённо. – Границу, которая существует только потому, что мы не понимаем её природы. Смерть – это не конец, это переход. И если мы научимся управлять переходом…

– Это безумие.

– Это наука. – Он не обиделся на её слова. – Радикальная, да. Непроверенная – пока. Но возможная. С вашей помощью – возможная.

Рут встала. Отошла от него, к окну, к виду на лабораторию с её странным коконом.

– Даже если я соглашусь, – сказала она, не оборачиваясь, – даже если это сработает… что это изменит? Вашу дочь не вернуть. Мою мать не вернуть. Они умерли. Физически, биологически, необратимо.

– Необратимо? – Вейл подошёл к ней, встал рядом. – Что такое «я», доктор Эверетт? Тело? Тело меняется каждые семь лет – клетки умирают и заменяются новыми. Мозг? Нейроны перестраиваются постоянно. Память? Память – это реконструкция, каждый раз новая. Что делает вас – вами?

Рут молчала.

– Информация, – ответил Вейл за неё. – Паттерн. Структура связей, которая определяет, как вы думаете, чувствуете, действуете. И если эта информация сохраняется в поле – если смерть не уничтожает паттерн, а только рассеивает его…

– То его можно собрать снова.

– Теоретически. – Вейл кивнул. – С достаточно сильным Проводником. С достаточно мощным усилителем. С достаточной… волей.

Рут смотрела на кокон внизу. На людей, которые работали вокруг него. На машину, которая обещала невозможное.

– И что, если я откажусь?

– Тогда вы уедете. – Вейл пожал плечами. – Вернётесь в Лондон, продолжите работу, будете смотреть записи смерти и видеть своё лицо в каждой. Будете знать, что вы – мост, но никогда не узнаете, куда он ведёт.

– А если соглашусь?

– Тогда мы узнаем. Вместе.

Он протянул руку – жест, который мог означать приглашение или требование.

– Вы искали ответы тридцать один год, доктор Эверетт. Я – тридцать. Возможно, пришло время перестать искать и начать находить.

Рут не взяла его руку.

Она стояла у окна, глядя на лабораторию, и думала. Не о Вейле, не о его безумной теории, не об усилителе. О матери.

Элизабет Эверетт умерла четырнадцатого сентября 2046 года в 16:47 по местному времени. Аневризма головного мозга. Мгновенная смерть – так сказали врачи. Рут было шестнадцать лет, и она была в своей комнате, с наушниками, всё ещё злая после ссоры. Она не слышала, как мать упала. Не слышала тишину, которая наступила после.

Она помнила, как спустилась на кухню через несколько часов – голодная, всё ещё сердитая, готовая к продолжению спора. И увидела тело на полу. И поняла.

Тридцать один год.

Каждый день – вопрос. О чём мать думала в последний момент? О Рут – или о ком-то другом? Простила ли – или нет?

Записи не было. Ответа не было. Только вопрос, разъедающий изнутри.

– Вы сказали, – произнесла Рут наконец, – что поле хранит информацию. Всю информацию.

– Да.

– Включая мою мать?

Вейл помедлил. Потом кивнул.

– Включая вашу мать. Включая мою дочь. Включая всех, кто когда-либо жил и умер.

Рут обернулась к нему.

– Вы не просто хотите вернуть Элену, – сказала она. – Вы хотите изменить саму природу смерти.

– Я хочу понять её, – ответил Вейл. – Понять – и, возможно, преодолеть. Это преступление?

– Это… – Рут искала слово. – Это опасно. Если граница существует – может быть, она существует не просто так. Может быть, есть причина, почему мёртвые не возвращаются.

– Или может быть, мы просто никогда не пробовали достаточно сильно. – Вейл подошёл к ней ближе. – Вы боитесь, доктор Эверетт. Я понимаю. Но спросите себя: чего вы боитесь больше – того, что за дверью, или того, что проживёте остаток жизни, не узнав?

Рут не ответила. Она смотрела на своё отражение в стекле окна – и на тысячи своих лиц на экранах за спиной. Пятьсот тысяч умирающих видели это лицо. Видели её.

И она не знала почему.

– Мне нужно время, – сказала она. – Подумать.

– Конечно. – Вейл отступил на шаг. – Вы можете остаться в гостевых апартаментах. Столько, сколько потребуется.

– И если я решу уехать?

– Вас отвезут на станцию. Без вопросов, без условий. – Он помолчал. – Но я надеюсь, что вы останетесь. Потому что вы пришли сюда не случайно. Вы пришли, потому что вам нужны ответы. Так же сильно, как мне.

Рут хотела возразить. Хотела сказать, что она не такая, как он. Что её мотивы чище, что она ищет понимание, а не контроль.

Но она не была уверена, что это правда.

– Я подумаю, – повторила она.

Вейл проводил её до лифта. Они шли молча мимо стен с экранами, мимо тысяч её лиц, мимо свидетельств, которые он собирал тридцать лет.

У дверей лифта он остановился.

– Ещё одно, – сказал он.

Рут обернулась.

– Всё, что я вам рассказал, – это теория. Гипотеза, основанная на данных, которые я собирал десятилетиями. Но есть кое-что, чего я не знаю. Кое-что, что знаете только вы.

– Что?

– Почему вы. – Вейл смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое – не голод, не мольба. Что-то, похожее на страх. – Я понимаю, как работает поле. Понимаю, что такое Проводник. Но я не понимаю, почему топологическая сингулярность возникла именно в вас. Почему вы родились в узле повышенной связности. Что делает вас – вами.

– Случайность, – сказала Рут. – Генетика, условия рождения, солнечная активность – вы сами это говорили.

– Может быть. – Вейл покачал головой. – Или, может быть, есть что-то ещё. Что-то, чего я не вижу. Что-то, что вы должны найти сами.

Двери лифта открылись. Рут вошла внутрь.

– Доктор Эверетт, – позвал Вейл.

Она обернулась.

Он стоял в проёме, высокий, седой, с глазами, полными тридцатилетней одержимости.

– Вы – дверь, – сказал он. – И я хочу, чтобы вы её открыли.

Двери закрылись.

Лифт нёс её вверх, к поверхности, к миру, который она знала – или думала, что знает. Рут стояла в стеклянной кабине и смотрела на проплывающие уровни Института: лаборатории, коридоры, машины, люди.

Всё это – ради неё. Тридцать лет работы, миллиарды вложений, тысячи людей. Ради того, чтобы найти её и открыть дверь.

Вы – дверь.

Она думала о своей жизни. О тридцати одном годе вопросов без ответов. О матери, которую она никогда не узнает по-настоящему. О записях смерти, которые она смотрела день за днём, год за годом, ища что-то, что не могла назвать.

Вейл был прав: она искала. Всё это время. Только не признавалась себе.

И теперь ей предлагали ответ.

Дверь.

Проводник.

Мост между живыми и мёртвыми.

Лифт остановился. Двери открылись в вестибюль с его белым мрамором и светящейся спиралью ДНК.

Рут вышла.

Снаружи была ночь – альпийская, холодная, полная звёзд. Она стояла на пороге Института и смотрела вверх, на небо, которое здесь, вдали от городских огней, было ярким и бесконечным.

Где-то там – если верить Вейлу – было поле. Единая информация, охватывающая всё. Сознания, рассеянные, но не исчезнувшие. Мёртвые, которые не совсем мертвы.

Мать.

Рут достала телефон. Набрала номер Сары.

– Рут? – голос был сонным, удивлённым. – Который час?

– Поздно. Прости. Я хотела сказать… – она замолчала. Что она хотела сказать? Что Вейл безумен? Что его теория – бред? Что она уедет завтра утром и никогда не вернётся?

Или что-то другое?

– Рут? Ты в порядке?

– Я не знаю, – сказала она честно. – Я встретила его. Вейла. Он рассказал мне… многое.

– И?

Рут смотрела на звёзды. На горы, чёрные на фоне неба. На Институт за спиной – подземный город, посвящённый смерти и тому, что после неё.

– И я не знаю, что думать, – сказала она. – Но я не уезжаю. Пока.

Молчание на другом конце. Потом:

– Будь осторожна.

– Буду.

Рут повесила трубку. Убрала телефон в карман.

Она стояла в темноте, между звёздами и горами, между прошлым и будущим, между жизнью и тем, что Вейл называл «переходом».

Дверь.

Она не знала, хочет ли открыть её. Не знала, готова ли. Не знала, что найдёт по ту сторону.

Но она знала одно: она не может уйти, не узнав.

Тридцать один год вопросов. Пятьсот тысяч лиц.

Пора было найти ответы.