Читать книгу Тишина - Группа авторов - Страница 3

Триста шестьдесят четыре дня.

Элара вела счёт – не специально, просто числа застревали в голове, как осколки стекла. Триста шестьдесят четыре дня с той ночи, когда она впервые увидела паттерн. Триста шестьдесят четыре дня попыток доказать, что ошиблась.

Она не ошиблась.

За окном лаборатории шёл дождь – мелкий, упрямый, типичный для женевской осени. Капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки, и Элара ловила себя на том, что следит за ними вместо того, чтобы смотреть на экран. Прокрастинация. Защитный механизм психики.

На экране была статья. Её статья. Тридцать семь страниц, включая приложения. Двенадцать месяцев работы, спрессованные в сухой академический текст.

«Синхронность массовых вымираний внеземных цивилизаций: статистический анализ и возможные механизмы».

Авторы: Э. Васкес, М. Цоллер.

Журнал: Nature Astronomy.

Статус: готова к отправке.

Элара потянулась к кнопке «Отправить» – и отдёрнула руку. В четвёртый раз за последний час.

Год. Целый год она искала другое объяснение. Любое. И теперь, когда поиск закончился ничем, она не могла заставить себя нажать одну кнопку.

Потому что после этого пути назад не будет.

Месяц первый.

Гамма-всплеск казался самой очевидной альтернативой.

Элара помнила, как сидела в кабинете доктора Йохана Линдквиста – ведущего специалиста по космическим катастрофам – и излагала данные. Линдквист слушал молча, время от времени делая пометки стилусом на планшете. Его лицо оставалось непроницаемым – профессиональная маска учёного, который слышал слишком много безумных теорий, чтобы реагировать эмоционально.

– Допустим, – сказал он, когда она закончила. – Допустим, гамма-всплеск из центра галактики. Достаточно мощный, чтобы стерилизовать всё в радиусе ста тысяч световых лет.

– Это объяснило бы массовое вымирание, – согласилась Элара. – Но не синхронность.

– Почему?

– Потому что излучение распространяется со скоростью света. Цивилизации на разном расстоянии от источника погибли бы в разное время. Мы бы видели задержку.

– А вы не видите?

– Видим. Но обратную.

Она вывела на его экран карту – ту самую, с красными точками. Анимация показывала волну вымирания, распространяющуюся от периферии галактики к центру.

– Волна идёт отсюда, – сказала она, указывая на рукав Ориона. – От нас. Не к нам.

Линдквист долго смотрел на карту. Потом снял очки и потёр переносицу.

– Это невозможно.

– Я знаю.

– Никакой естественный процесс не мог бы…

– Я знаю.

– Тогда что вы предлагаете?

Элара молчала. Она не могла сказать ему. Не тогда. Идея была слишком сырой, слишком безумной, слишком страшной.

– Я предлагаю искать дальше, – ответила она наконец.

Месяц третий.

Тёмная материя. Элара потратила шесть недель на эту гипотезу.

Что, если в галактике существовала структура из тёмной материи – невидимая, неощутимая, но способная взаимодействовать с обычной материей при определённых условиях? Что, если эта структура прошла через галактический диск двенадцать тысяч лет назад, вызвав какой-то эффект?

Она связалась с космологами из Принстона, Кембриджа, Пекина. Представила данные. Выслушала возражения.

Тёмная материя не взаимодействует с обычной материей напрямую – только гравитационно. Она не могла бы избирательно уничтожить разумную жизнь, оставив планеты и звёзды нетронутыми.

Но Элара всё равно проверила. Запустила симуляции движения гипотетических структур тёмной материи через галактику. Сравнила с паттерном вымирания.

Ничего не сошлось.

Она вычеркнула тёмную материю из списка и перешла к следующей гипотезе.

Месяц пятый.

– Вакуумный распад, – сказал профессор Чэнь, теоретик из Шанхайского института физики высоких энергий. Он говорил через голографическую связь, и его изображение слегка мерцало из-за помех. – Вы рассматривали вакуумный распад?

– Рассматривала.

– И?

– Он уничтожил бы всё. Материю, энергию, пространство-время. Мы бы видели не мёртвые цивилизации, а пустоту. Буквально – отсутствие чего бы то ни было.

Чэнь кивнул.

– Согласен. Но что, если распад был… неполным? Локальным возмущением вакуума, недостаточным для каскадного коллапса, но достаточным для нарушения каких-то тонких структур?

– Каких структур?

– Не знаю. Квантовых когерентных состояний, например.

Элара замерла.

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду, что если сознание действительно зависит от квантовой когерентности – а это большое «если» – то возмущение вакуума могло бы разрушить его, не затрагивая классическую материю.

– Но откуда бы взялось такое возмущение?

– Вот это, доктор Васкес, вопрос на миллион юаней.

Она потратила ещё месяц на эту идею. Математика не сходилась. Вакуумный распад – даже локальный – должен был оставить следы. Изменение констант взаимодействия. Аномалии в спектрах далёких звёзд. Чего-нибудь.

Следов не было.

Месяц седьмой.

Конференция в Токио. Международный симпозиум по астробиологии.

Элара представляла доклад о статистике массовых вымираний – урезанную версию, без главного вывода. Просто данные. Пусть другие посмотрят и скажут, что она пропустила.

После доклада к ней подошла женщина – азиатка лет сорока пяти, с коротко стриженными седеющими волосами и взглядом, который Элара сразу узнала. Взгляд человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

– Доктор Васкес? Я Ирен Накамура. Нейробиология, Университет Киото.

– Нейробиология? – Элара приподняла бровь. – На астробиологическом симпозиуме?

– Меня интересует проблема сознания. А ваши данные… – Накамура помолчала, подбирая слова. – Ваши данные имеют к этому отношение.

– Вы так думаете?

– Я заметила, что вы не предложили объяснения.

– Потому что у меня его нет.

– У меня есть гипотеза. Если хотите – обсудим.

Они вышли из конференц-зала и нашли пустую переговорную. За окном расстилался Токио – бесконечное море огней, уходящее к горизонту. Накамура заказала чай через автоматизированную систему и села напротив Элары, положив руки на стол.

– Вы знакомы с теорией Пенроуза-Хамероффа? – спросила она.

– Оркестрованная объективная редукция. Квантовые процессы в микротрубочках нейронов как основа сознания. Да, знакома.

– Что вы о ней думаете?

Элара пожала плечами.

– Спорная. Недоказанная. Но не опровергнутая.

– Именно. – Накамура отпила чай. – Большинство нейробиологов считают её маргинальной. Слишком много допущений, слишком мало экспериментальных подтверждений. Но я работаю с ней уже пятнадцать лет.

– Почему?

– Потому что классические модели не объясняют некоторые аспекты сознания. Связность субъективного опыта. Проблему квалиа. Способность к рекурсивному самоосознанию.

– И квантовая когерентность объясняет?

– Возможно. Но это не главное. – Накамура наклонилась вперёд. – Главное в том, что если теория верна, то сознание – не просто эпифеномен мозговой активности. Это фундаментальный процесс, связанный с глубинной структурой реальности.

– С коллапсом волновой функции.

– Да. Каждый акт осознания – это квантовое измерение. Выбор одной реальности из множества возможных.

Элара почувствовала, как волоски на руках встают дыбом. Она думала об этом. Много думала. Но слышать это от нейробиолога, от специалиста…

– Доктор Накамура, – сказала она медленно, – вы читаете мои мысли или я – ваши?

– Я думаю, мы пришли к одному и тому же с разных сторон. – Накамура достала планшет и вывела на экран сложную диаграмму. – Вот моя модель. Субстрат Бома – квантовое поле, содержащее все возможные конфигурации сознания. Каждый акт осознания – локальный коллапс, «чтение» субстрата.

– А если чтение достаточно интенсивно…

– То оно может вызвать каскад. Распространяющийся коллапс.

Они смотрели друг на друга. За окном Токио мерцал миллионами огней – каждый огонёк означал человека, сознание, акт чтения субстрата.

– Вы понимаете, что это значит? – спросила Элара тихо.

– Понимаю.

– И вы всё равно работаете над этим?

Накамура отвернулась к окну. Её профиль был резким, угловатым – как у человека, который слишком долго сдерживал что-то внутри.

– У меня есть личный интерес к теории сознания, – сказала она. – Мой сын… – она замолчала на мгновение, и что-то дрогнуло в её голосе. – У моего сына проблемы. Неврологические. Врачи не могут объяснить.

– Мне жаль.

– Не надо. – Накамура повернулась обратно. Её лицо снова было непроницаемым. – Я не ищу сочувствия. Я ищу ответы. И ваши данные… они могут помочь.

– Как?

– Если синхронное вымирание было вызвано каскадным коллапсом квантовой когерентности, значит, существует механизм воздействия на сознание на фундаментальном уровне. Понимание этого механизма может объяснить… многое.

Элара кивнула. Она не спрашивала, что именно случилось с сыном Накамуры. Некоторые вещи лучше оставить несказанными.

– Я хочу предложить сотрудничество, – сказала она. – Мне нужен кто-то, кто разбирается в нейробиологии сознания. Кто-то, кто сможет проверить мою гипотезу с другой стороны.

– Какую гипотезу?

Элара глубоко вдохнула. Она не говорила этого никому, кроме Мартина. Даже Хавьеру – только намёками.

– Я думаю, что человечество вызвало каскадный коллапс, – произнесла она. – Двенадцать тысяч лет назад. Когнитивная революция – переход к рекурсивному самоосознанию – создала автокаталитическую петлю в субстрате Бома. И эта петля уничтожила всю разумную жизнь в галактике.

Накамура не вздрогнула. Не отшатнулась. Не назвала её сумасшедшей.

– Я думала о чём-то подобном, – сказала она просто. – После вашего доклада. Временно́е совпадение слишком точное, чтобы быть случайным.

– Значит, вы поможете мне это проверить?

– Нет.

– Нет?

– Я помогу вам это опровергнуть. – Накамура допила чай и поставила чашку на стол. – Если гипотеза неверна, мы найдём ошибку. Если верна… тогда нам понадобятся доказательства, которые невозможно будет отрицать. Потому что когда это станет известно – а это станет известно – мир должен будет принять правду. Не версию. Не предположение. Правду.

Месяц восьмой.

Накамура прилетела в Женеву через две недели после конференции. С собой она привезла чемодан с оборудованием, три терабайта данных о квантовой когерентности в нейронных системах и абсолютное отсутствие способности к светским беседам.

Элара привыкла к этому быстро. Накамура говорила только по делу. Не здоровалась, не прощалась, не спрашивала, как дела. Просто приходила в лабораторию, работала восемнадцать часов подряд и уходила спать, когда тело отказывалось функционировать.

Они проверяли альтернативные гипотезы систематически, методично, беспощадно.

Космическое излучение? Нет следов в ледовых кернах и геологических отложениях.

Магнетар в соседней системе? Не объясняет паттерн распространения.

Столкновение с межгалактическим газовым облаком? Мы бы видели изменения в химическом составе межзвёздной среды.

Каждая гипотеза падала под весом данных.

А гипотеза Элары – безумная, невозможная, ужасающая – продолжала стоять.

Месяц девятый.

Мартин ушёл.

Он пришёл в кабинет Элары в понедельник утром – бледный, с тёмными кругами под глазами – и положил на стол заявление об увольнении.

– Я не могу, – сказал он. – Извините. Я просто не могу.

Элара взяла бумагу, но не стала читать.

– Почему?

– Потому что если это правда… – он сглотнул. – Если это правда, я не хочу быть тем, кто её обнародует. Я не хочу, чтобы моё имя стояло под этим.

– Это научное открытие, Мартин. Величайшее в истории.

– Это обвинение. – Его голос сорвался. – Обвинение всему человечеству. Каждому из нас. Каждому ребёнку, который когда-либо родится. Вы хотите сказать людям, что их существование – преступление. Что само их мышление – убийство.

– Я хочу сказать людям правду.

– А что, если они не справятся с правдой?

Элара молчала. Она думала об этом. Каждую ночь думала.

– Вы видели записи с Дельта-7, – продолжил Мартин. – Пять дней от первых симптомов до полного распада. Это то, что случилось с ними. А что случится с нами? Когда восемь миллиардов людей узнают, что они – причина величайшего геноцида в истории вселенной?

– Мы не можем скрывать это вечно.

– Может, не вечно. Но достаточно долго. Достаточно, чтобы подготовиться. Чтобы найти способ смягчить удар.

– Нет такого способа, Мартин.

Он посмотрел на неё – долго, тяжело – и покачал головой.

– Тогда я не хочу быть частью этого. Найдите кого-нибудь другого, чтобы помочь вам уничтожить мир.

Он ушёл. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Элара осталась сидеть, держа в руках его заявление. За окном светило солнце – яркое, равнодушное, не знающее ни о мёртвых цивилизациях, ни о паттернах, ни о тяжести истины.

Месяц десятый.

Накамура нашла доказательство.

Не косвенное – прямое. Не статистическое – физическое.

Она работала с образцами, доставленными с одной из мёртвых планет – Тау-7, кремнийорганическая жизнь, погибшая вместе со всеми остальными. Образцы содержали остатки нейроподобных структур – кристаллические решётки, которые, по всей видимости, выполняли функцию мозга.

– Посмотрите, – сказала она, вызывая на экран результаты анализа. Её голос был ровным, но Элара видела, как дрожат её руки. – Это спектр квантовой когерентности в образце. А это – контрольный образец, неорганический кристалл с похожей структурой.

Два графика. Один – гладкий, ожидаемый. Другой – с характерным провалом в определённом диапазоне частот.

– Что это значит?

– Это значит, что квантовая когерентность в нейроподобных структурах была разрушена. Избирательно. Только в тех диапазонах, которые, согласно теории Пенроуза-Хамероффа, связаны с сознанием.

Элара смотрела на графики, и мир вокруг неё становился нереальным. Как будто она видела сон и знала, что видит сон, но не могла проснуться.

– Вы уверены?

– Я провела анализ семнадцать раз. Использовала три разных метода. Результат стабилен.

– Это может быть артефакт? Повреждение при транспортировке?

– Нет. Образцы хранились в вакууме при температуре, близкой к абсолютному нулю. Внешнее воздействие исключено.

– Тогда…

– Тогда мы имеем физическое доказательство того, что двенадцать тысяч лет назад что-то разрушило квантовую когерентность в сознательных системах по всей галактике. – Накамура выключила экран и повернулась к Эларе. – Ваша гипотеза подтверждена.

Элара села. Ноги отказывались держать.

– Мы убили их, – прошептала она. – На самом деле убили.

– Не мы. Наши предки. Люди, которые жили двенадцать тысяч лет назад и понятия не имели, что делают.

– Это имеет значение?

Накамура не ответила. Она подошла к окну и уставилась на горы – далёкие, заснеженные, безразличные.

– Мой сын, – сказала она вдруг. – Кэндзи. Ему девятнадцать.

Элара подняла голову.

– Что с ним?

– Три года назад он… – Накамура помолчала. – Врачи называют это кататонией. Он не реагирует. Не говорит. Не двигается. Но ЭЭГ показывает активность. Он там, внутри. Просто… не может выбраться.

– Мне очень жаль.

– Я сказала вам – я не ищу сочувствия. – Голос Накамуры был ровным, но что-то в нём треснуло. – Я рассказываю вам это, потому что вы должны понимать. Я работаю над теорией сознания не из академического интереса. Я хочу знать, что случилось с моим сыном. И если ваша гипотеза верна – если сознание действительно связано с квантовой когерентностью – тогда, может быть, существует способ…

Она не закончила. Не нужно было.

Элара встала и подошла к ней.

– Мы опубликуем это, – сказала она. – Скоро. И когда мир узнает – когда люди начнут искать решения – может быть, найдётся ответ и для Кэндзи.

– Или мир рухнет, и никаких ответов не будет.

– Это тоже возможно.

Накамура повернулась к ней. Её глаза были сухими, но в них плескалась боль, которую Элара узнала. Боль матери, не способной помочь своему ребёнку.

– Вы готовы взять это на себя? – спросила она. – Что бы ни случилось?

Элара думала о Соне. О синем инопланетянине Блюпи. О вопросе: «Мама, мы плохие?»

– Нет, – ответила она честно. – Но я сделаю это всё равно.

Месяц одиннадцатый.

Элара начала писать статью.

Это было сложнее, чем она ожидала. Не технически – техническая часть была готова давно. Сложнее было найти слова. Правильные слова. Слова, которые донесут истину, не разрушив тех, кто её услышит.

Она переписывала введение двенадцать раз.

«Данные, представленные в этой работе, свидетельствуют о…» Нет. Слишком сухо.

«Мы вынуждены сообщить, что…» Нет. Слишком драматично.

«Результаты нашего исследования указывают на возможность…» Нет. Слишком уклончиво.

В конце концов она остановилась на простом: «Двенадцать тысяч лет назад вся разумная жизнь в галактике прекратила существование одновременно. Мы представляем доказательства того, что причиной стало человечество».

Прямо. Честно. Невыносимо.

Накамура читала черновики и возвращала с комментариями – красными пометками на полях, вопросами, требованиями уточнить формулировки. Она была безжалостным редактором. Элара была ей благодарна.

Хавьер звонил каждый вечер. Спрашивал, как дела. Элара врала, что всё в порядке. Он знал, что она врёт, но не давил. Они научились этому за годы брака – давать друг другу пространство для секретов.

Соня рисовала новых инопланетян. Зелёных, фиолетовых, оранжевых. Целую галактику существ, которых никогда не было и никогда не будет. Элара вешала рисунки на стену лаборатории и смотрела на них, когда становилось совсем тяжело.

Месяц двенадцатый.

Последняя проверка.

Элара сидела в конференц-зале, окружённая голограммами данных, и слушала, как Накамура излагает результаты финального анализа. За столом были только они двое – никого больше, никаких свидетелей. Так безопаснее.

– Я проверила все альтернативные объяснения ещё раз, – говорила Накамура. – Систематически. По списку.

На экране появился документ – сорок семь пунктов, каждый с пометкой «отвергнуто» красным.

– Гамма-всплеск – не объясняет направление волны. Вакуумный распад – нет физических следов. Тёмная материя – неправильный механизм взаимодействия. Магнетар, сверхновая, столкновение галактик, экзотическая физика – всё отвергнуто.

– А наша гипотеза?

– Подтверждена тремя независимыми линиями доказательств. Статистический анализ дат вымирания. Паттерн распространения волны от Земли. Физические следы разрушения квантовой когерентности в образцах.

Накамура выключила экран и посмотрела на Элару.

– Мы сделали всё, что могли, – сказала она. – Проверили каждую возможность. Искали ошибки год. Их нет.

– Значит, это правда.

– Да. Это правда. Человечество уничтожило всю разумную жизнь в галактике.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые, как надгробные камни. Элара смотрела на пустой экран и чувствовала, как что-то внутри неё окончательно ломается. Надежда, наверное. Надежда на то, что она всё-таки ошиблась.

– Что теперь? – спросила Накамура.

– Публикуем.

– Вы уверены?

– Нет. Но другого выбора нет. Рано или поздно кто-то другой найдёт то же самое. И лучше, если это придёт от нас – с полным анализом, с доказательствами, с рекомендациями по интерпретации – чем если это утечёт случайно, без контекста.

– Рекомендации по интерпретации? – Накамура приподняла бровь. – Вы думаете, кто-то будет их читать?

– Нет. Но мы должны попытаться.

Элара встала и подошла к окну. Женева расстилалась внизу – старый город, новые кварталы, озеро, горы на горизонте. Восемь миллионов лет эволюции, двенадцать тысяч лет цивилизации – и всё это построено на костях тех, кого мы убили, не зная об этом.

– Когда я была маленькой, – сказала она, – я мечтала о контакте. Читала фантастику, смотрела фильмы. Представляла, как мы встретим других – умных, добрых, готовых поделиться знаниями. Я стала астрономом, потому что хотела их найти.

– И нашли.

– Да. Нашла их могилы. – Она обернулась к Накамуре. – Вы знаете, что самое страшное?

– Что?

– Мы не можем даже попросить прощения. Не у кого.

Накамура молчала. Потом встала и подошла к ней.

– В японской культуре есть понятие «моно-но аварэ», – сказала она. – Печальное очарование вещей. Красота, которая существует именно потому, что всё проходит. Вишнёвый цвет, опадающий на ветру. Последний луч заката. Улыбка ребёнка, который вырастет и забудет.

– К чему вы это?

– К тому, что иногда нет утешения. Иногда есть только правда – и способность смотреть ей в глаза, не отворачиваясь. – Накамура коснулась её плеча – первый физический контакт за все месяцы работы. – Вы хороший учёный, Элара. Вы нашли правду, которую никто не хотел находить. Это требует мужества.

– Или глупости.

– Иногда это одно и то же.

День триста шестьдесят четвёртый.

Дождь за окном усилился. Элара сидела перед экраном, глядя на кнопку «Отправить».

Статья была готова. Проверена, перепроверена, одобрена Накамурой. Тридцать семь страниц, которые изменят всё.

Она думала о Соне. О том, как придётся объяснять ей – когда-нибудь, когда она вырастет достаточно, чтобы понять. «Мама нашла кое-что, малышка. Кое-что плохое. О нас. О всех людях».

Она думала о Мартине, который ушёл, потому что не хотел быть частью этого.

Она думала о Накамуре, которая осталась, потому что искала ответы для своего сына.

Она думала о мёртвых цивилизациях – о тех, кто забыл слово для любви, о тех, кто кричал в пустоту, о тех, кто рисовал своих детей на стенах, пока мир рушился.

Она думала о тишине. О великой тишине космоса, которую мы создали.

И она нажала кнопку.

Экран мигнул. «Отправлено».

Элара откинулась в кресле и закрыла глаза.

Год молчания закончился. Теперь начнётся что-то другое.

Она не знала что. Не знала, как мир отреагирует. Не знала, переживёт ли человечество эту правду или сломается под её тяжестью.

Она знала только одно: она сделала то, что должна была сделать. Нашла истину и не спрятала её.

Остальное – не в её власти.

За окном шёл дождь. Капли стекали по стеклу, рисуя узоры, похожие на слёзы. Или на звёзды. Или на красные точки на карте мёртвой галактики.

Элара смотрела на них и ждала.