Читать книгу Тишина - Группа авторов - Страница 4

Маркус Рейн проснулся за три секунды до сигнала тревоги.

Это была старая привычка – ещё с армейских времён, когда он служил пилотом штурмового звена на лунной базе «Тихо». Тело само знало, когда что-то не так. Ещё до того, как разум успевал включиться, мышцы уже напрягались, дыхание выравнивалось, руки искали оружие.

Оружия в каюте не было. Только стандартный набор: койка, откидной столик, иллюминатор с видом на терминатор Земли. Станция «Гагарин-7» медленно вращалась вокруг своей оси, и за толстым стеклом проплывала граница дня и ночи – идеальная дуга, разделяющая голубое и чёрное.

Сигнал тревоги всё-таки сработал. Не боевой – информационный. Три коротких гудка, означающих приоритетное сообщение для всего экипажа.

Маркус сел на койке и потёр лицо. Тридцать восемь лет, и каждое утро давалось всё труднее. Не физически – с этим проблем не было, он держал себя в форме. Труднее было заставить себя встать. Найти причину.

– Командир Рейн, – раздался голос из интеркома. – Капитан Морено просит вас в командный модуль. Немедленно.

Голос принадлежал лейтенанту Чэню, дежурному офицеру связи. Обычно невозмутимый, сейчас он звучал странно. Напряжённо.

– Иду, – ответил Маркус.

Он натянул комбинезон за сорок секунд – ещё одна армейская привычка – и вышел в коридор. «Гагарин-7» был исследовательской станцией, не военной, но Маркус всё равно двигался бесшумно, прижимаясь к стенам на поворотах. Восемь лет гражданской жизни не стёрли рефлексы.

В командном модуле собрался почти весь экипаж – двенадцать человек из шестнадцати. Остальные, вероятно, на дежурстве в других секциях. Все смотрели на главный экран, и на их лицах застыло одинаковое выражение. Маркус видел такое раньше. На войне. Когда приходили новости о потерях.

Капитан Морено – седая женщина шестидесяти лет, в прошлом командир марсианской экспедиции – стояла у пульта управления и смотрела на экран так, словно не верила собственным глазам.

– Что происходит? – спросил Маркус.

Морено не ответила. Просто указала на экран.

Там шла трансляция новостей. Земной канал, один из крупных. Ведущий говорил что-то, но звук был приглушён. Внизу бежала строка: «НАУЧНАЯ СЕНСАЦИЯ: ЧЕЛОВЕЧЕСТВО УНИЧТОЖИЛО ИНОПЛАНЕТНЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ».

Маркус прочитал заголовок дважды. Потом ещё раз.

– Включи звук, – сказал он.

Морено коснулась панели. Голос ведущего заполнил модуль:

«…статья опубликована сегодня в журнале Nature Astronomy. Авторы – доктор Элара Васкес из проекта "Аргус" и доктор Ирен Накамура из Университета Киото – утверждают, что двенадцать тысяч лет назад когнитивная революция человечества вызвала каскадный коллапс квантовой когерентности, уничтоживший всю разумную жизнь в галактике. Согласно их данным, более четырёхсот цивилизаций погибли одновременно, и волна разрушения распространялась именно от Земли…»

Маркус слушал. Слова складывались в предложения, предложения – в абзацы, абзацы – в невозможную, чудовищную картину.

Мы убили их. Всех. Не намеренно, не осознанно – просто тем, что начали думать иначе. Эволюция превратила нас в оружие массового уничтожения, и мы даже не заметили.

– Это ведь… – начала кто-то из экипажа. – Это не может быть правдой?

Морено покачала головой.

– Статья прошла рецензирование. Данные открыты. Любой может проверить.

– Но это же безумие. Мысли не убивают на расстоянии.

– Согласно этой теории – убивают.

Маркус отошёл от экрана. Ему нужно было пространство. Воздух. Время подумать.

Он подошёл к иллюминатору и уставился на Землю. Голубой шар, укутанный белыми спиралями облаков. Восемь миллиардов человек там, внизу. Восемь миллиардов сознаний, каждое из которых – если верить статье – было частью оружия.

Его коммуникатор завибрировал. Личный вызов.

Лена.

Он отошёл в угол модуля и принял звонок. Лицо жены появилось на маленьком экране – бледное, с покрасневшими глазами. Она плакала.

– Ты видел? – спросила она вместо приветствия.

– Только что.

– Маркус… – её голос сорвался. – Маркус, это правда?

– Не знаю.

– Как это возможно? Как мы могли… все эти цивилизации… все эти существа… они думали, чувствовали, любили, а мы просто… – она не договорила.

– Лена. Дыши.

– Я не могу дышать! – Она почти кричала. – Ты понимаешь, что это значит? Мы – чудовища. Каждый из нас. Каждый человек, который когда-либо жил. Мы убийцы просто потому, что существуем!

– Мы не знаем всей картины.

– А какая картина тебе нужна? – Лена вытерла слёзы, но они продолжали течь. – Данные есть. Доказательства есть. Четыреста цивилизаций, Маркус. Четыреста. И ещё сколько мы не нашли? Тысячи? Миллионы?

Маркус молчал. Он не знал, что сказать. Слова всегда давались ему тяжело – особенно когда речь шла об эмоциях.

– Я люблю тебя, – сказал он наконец. Потому что это было единственное, в чём он был уверен.

– Этого недостаточно. – Голос Лены стал тише. – Любовь не отменяет того, что мы сделали.

– Мы ничего не делали. Это случилось двенадцать тысяч лет назад.

– Мы продолжаем это делать. Каждую секунду. Каждый раз, когда думаем. Каждый раз, когда осознаём себя. Мы – волна, которая всё ещё идёт.

Маркус не нашёлся с ответом. Лена смотрела на него через экран – бледная, измученная, потерянная.

– Когда ты вернёшься? – спросила она.

– Через три недели. По расписанию.

– Три недели… – Она покачала головой. – Это целая вечность.

– Я попрошу досрочную ротацию.

– Не надо. Ты нужен там. Ты… – она снова замолчала, собираясь с мыслями. – Просто позвони мне. Каждый день. Пожалуйста.

– Обещаю.

Лена кивнула. На мгновение её лицо смягчилось – та Лена, которую он знал. Философ, мечтатель, вечно ищущая смысл.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Что бы это ни значило теперь.

Связь оборвалась.

Маркус стоял у иллюминатора и смотрел на Землю. Где-то там, внизу, его жена пыталась понять, как жить с новым знанием. Как и миллиарды других.

Он не знал ответа. Не был уверен, что ответ существует.

На Земле начинался хаос.

Маркус следил за новостями следующие сорок восемь часов – почти без сна, переключаясь между каналами, читая аналитику, просматривая реакции экспертов. Картина складывалась пугающая.

Первыми отреагировали учёные. Физики, биологи, нейробиологи – все бросились проверять данные Васкес и Накамуры. К концу первого дня трое независимых экспертов подтвердили статистический анализ. К концу второго – ещё семеро. Никто не нашёл ошибок.

Потом подключились философы. Ток-шоу, подкасты, стримы – все обсуждали одно и то же. Что это значит для человечества? Для морали? Для религии? Можем ли мы нести ответственность за то, чего не выбирали?

Религиозные лидеры разделились. Одни говорили о грехе, о наказании, о необходимости покаяния. Другие – о промысле Божьем, о том, что человечество избрано для какой-то цели. Третьи просто молчали, не зная, что сказать.

А потом начались самоубийства.

Первые сообщения пришли из Европы. Известный философ, профессор Сорбонны, выбросился из окна своего кабинета. В предсмертной записке – одна строчка: «Я не хочу быть частью этого».

Потом – Япония. Группа студентов, пятеро человек, приняли яд в университетском общежитии. Они оставили манифест: «Мы отказываемся продолжать геноцид».

Потом – Бразилия, Австралия, Канада, Россия. Каждый час – новые имена, новые истории, новые записки. Учёные, художники, писатели, философы – те, кто глубже других понимал масштаб открытия. Те, кто не смог это вынести.

Маркус смотрел на цифры и чувствовал, как внутри что-то каменеет. Сто смертей в первый день. Триста – во второй. К концу недели – тысячи.

Волна.

Так это стали называть. Волна суицидов. Волна отчаяния. Волна, которая катилась по планете, как эхо той, другой волны – той, что убила галактику двенадцать тысяч лет назад.

Кэндзи Накамура сидел в аудитории 304 корпуса гуманитарных наук Университета Киото и слушал лекцию по когнитивной антропологии.

Ему было девятнадцать. Второй курс, специализация – философия сознания. Он выбрал эту область из-за матери – знаменитого нейробиолога, чьи работы он читал ещё подростком. Хотел понять, над чем она работает. Хотел быть ближе к ней – хотя бы интеллектуально.

Профессор Ямагути – седой мужчина с мягким голосом – стоял у доски и рисовал схему эволюции человеческого мышления.

– Когнитивная революция, – говорил он, – это не просто развитие новых навыков. Это фундаментальное изменение самой структуры сознания. Переход от линейного мышления к рекурсивному. Способность думать о собственных мыслях. Осознавать себя как субъекта.

Кэндзи записывал машинально. Он слышал это раньше – от матери, в её статьях, в разговорах за ужином. Но сегодня слова звучали иначе. Тяжелее.

Он видел новости. Видел статью. Видел имя матери в списке авторов.

– Интересно, – продолжал Ямагути, – что именно этот переход совпадает по времени с массовым вымиранием мегафауны. Мамонты, гигантские ленивцы, саблезубые кошки – все исчезли примерно в тот же период. Некоторые учёные считают, что это связано…

– Профессор, – перебил кто-то из студентов. – Вы читали статью Васкес и Накамуры?

Аудитория замерла. Ямагути помолчал.

– Читал.

– И что вы думаете?

– Я думаю, – сказал он медленно, – что наука требует времени для проверки. Что выводы могут быть преждевременными. Что нам следует сохранять критическое мышление.

– Но данные подтверждены. Независимыми экспертами.

– Данные – да. Интерпретация – вопрос другой.

Кэндзи слушал, и что-то внутри него начинало сжиматься. Он знал работу матери лучше, чем кто-либо в этой аудитории. Знал, как тщательно она проверяет каждую гипотезу. Знал, что она не стала бы публиковать то, в чём не была уверена на сто процентов.

Мать не ошибалась. Мать никогда не ошибалась.

– Рекурсивное самоосознание, – продолжал Ямагути, возвращаясь к лекции, – это уникальная способность. Насколько нам известно, ни один другой вид на Земле не обладает ею в такой степени. Мы можем думать о том, что мы думаем, и о том, что мы думаем о том, что мы думаем, и так далее – бесконечно.

Бесконечно, подумал Кэндзи. Рекурсия. Петля. Аттрактор.

Слова из статьи матери всплывали в памяти: «Автокаталитическая петля рекурсивного самоосознания… критическая масса связанных сознаний… глобальный аттрактор… декогеренция…»

Он закрыл глаза и попытался представить это. Тысячи цивилизаций, каждая со своими городами, искусством, философией. Триллионы существ, думающих, мечтающих, любящих. И в один момент – тишина. Потому что где-то на маленькой планете у жёлтой звезды обезьяны научились думать о себе.

Мы убили их, подумал он. Не они – мы. Все мы. Каждый из нас.

Я.

Эта мысль пришла внезапно, как удар. Он – Кэндзи Накамура, девятнадцать лет – был частью этого. Каждый раз, когда он осознавал себя, каждый раз, когда думал «я существую», он участвовал в продолжающемся убийстве. Волна не остановилась двенадцать тысяч лет назад. Она продолжала расширяться. Со скоростью света, во все стороны. И он – каждое его мгновение осознанности – подпитывал её.

Он попытался не думать. Остановить мысли. Но это было невозможно. Сама попытка остановить мысли была мыслью. Рекурсия. Петля. Ловушка.

Чем больше он пытался не осознавать себя, тем острее становилось самоосознание. Он чувствовал себя – своё тело на стуле, своё дыхание, своё сердцебиение, свой разум, думающий о разуме, думающем о разуме…

Что-то внутри него начало рваться.

– Накамура-сан?

Голос профессора доносился издалека, как сквозь толщу воды.

– Накамура-сан, с вами всё в порядке?

Кэндзи хотел ответить. Хотел сказать, что нет, не в порядке, что он только что понял что-то ужасное, что он не может перестать думать, что каждая мысль – это убийство, каждое осознание – это ещё одна волна, расходящаяся по вселенной и уничтожающая всё на своём пути…

Но слова не выходили.

Тело отказывалось подчиняться.

Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. Не мог говорить. Не мог даже моргнуть.

Где-то очень далеко голоса становились громче. Кто-то звал его имя. Кто-то тряс за плечо. Кто-то кричал вызвать врача.

Кэндзи всё это слышал. Всё понимал. Но был заперт внутри себя – наблюдатель в клетке собственного сознания, которое продолжало думать, думать, думать, подпитывая волну, убивающую вселенную.

Он нашёл единственный выход. Единственный способ остановить рекурсию.

Он перестал быть.

Не умер – физически его тело продолжало функционировать. Но Кэндзи Накамура – личность, сознание, «я» – свернулся в точку и закрылся от мира. Как раковина захлопывается, защищаясь от хищника.

Его нашли через три часа. Всё это время он сидел в пустой аудитории – неподвижный, с открытыми глазами, не реагирующий ни на что.

Врачи назвали это кататонией.

Мать узнала к вечеру.

Маркус получил сообщение от Лены через неделю после публикации.

Они разговаривали каждый день, как он обещал. Но разговоры становились всё короче, всё тяжелее. Лена погружалась в себя. Перестала спорить, перестала искать аргументы. Просто слушала и кивала, и в её глазах плескалось что-то тёмное.

Сообщение было текстовым. Короткое.

«Я читаю всё, что могу найти. Научные статьи, философские эссе, комментарии теологов. Все пытаются найти утешение. Никто не находит. Ты понимаешь, Маркус? Нет утешения. Нет прощения. Есть только факт: мы – это сделали. И продолжаем делать. Каждую секунду».

Он ответил: «Лена, пожалуйста. Поговори с кем-нибудь. С психологом. С другом. Не замыкайся».

Она не ответила.

Он позвонил через час. Она не взяла трубку.

Позвонил ещё через час. То же самое.

Паника начала подниматься где-то в груди – тугой комок, мешающий дышать. Он связался с соседями Лены – парой пенсионеров, с которыми они иногда ужинали. Попросил проверить.

Ответ пришёл через двадцать минут: «Она дома. Дверь открыла. Говорит, что просто спала. Выглядит усталой, но в порядке. Не волнуйся».

Маркус выдохнул. Но комок в груди не исчез.

Он смотрел на Землю через иллюминатор и думал о Лене. О том, как они познакомились – на конференции по космической философии, где она читала доклад о смысле человеческого существования в бесконечной вселенной. Он тогда был ещё в армии, залетел на конференцию случайно, за компанию с другом-учёным.

Лена говорила о величии и одиночестве. О том, что мы – единственные известные носители разума, и это накладывает на нас ответственность. «Если мы одни, – сказала она тогда, – значит, вселенная смотрит на себя нашими глазами. Мы – её сознание. Её способ познать себя».

Он влюбился в неё в ту секунду. В её слова, в её уверенность, в свет в её глазах.

Теперь тот свет погас. Открытие Васкес перевернуло всё, во что Лена верила. Они не единственные носители разума – были другие. Сотни других. И мы их уничтожили. Вселенная смотрела на себя миллионами глаз – пока мы их не закрыли.

Маркус понимал, почему она не может это принять. Для Лены смысл был важнее жизни. Она могла выдержать страдание, несправедливость, потерю – если видела в этом смысл. Но бессмысленное зло? Геноцид без намерения, убийство без вины?

Это было слишком.

Мир продолжал рушиться.

Через две недели после публикации число самоубийств перевалило за сто тысяч. Не все были связаны с открытием напрямую – но статистика показывала резкий скачок, особенно среди образованных слоёв населения. Учёные, философы, художники, писатели – те, кто умел думать глубоко, первыми падали в пропасть.

Правительства пытались реагировать. Вводили цензуру – бесполезно, информация расползалась по сети быстрее любых блокировок. Запускали психологические горячие линии – они были перегружены в первый же день. Организовывали «группы поддержки» – но что могли сказать психологи людям, которые вдруг осознали себя частью космического преступления?

Появились первые движения.

Одни называли себя «Искупителями». Они говорили: мы должны искупить вину. Колонизировать галактику, создать новую жизнь, заполнить пустоту, которую оставили после себя. Это был путь надежды – или отчаянной иллюзии, в зависимости от точки зрения.

Другие – «Терминаторы» – предлагали радикальное решение. Если человечество – источник разрушения, значит, человечество должно прекратить существование. Добровольно. Постепенно. Перестать размножаться, дать виду угаснуть. Только так можно остановить волну.

Третьи просто отрицали всё. Открытие – фальсификация, заговор, ошибка. Учёные врут, данные подделаны, всё это – попытка контроля над населением. Эти люди собирались на митинги, сжигали чучела Васкес и Накамуры, требовали расследования.

А большинство – молчаливое, растерянное большинство – просто не знало, что делать. Ходило на работу, покупало продукты, смотрело сериалы. Пыталось жить, как раньше. Но тень висела над всеми. Каждый разговор, каждая мысль, каждый взгляд на звёздное небо теперь несли в себе вопрос: что мы такое? И что нам делать?

Маркус наблюдал за всем этим с орбиты. Земля медленно вращалась под ним – голубая, зелёная, белая, прекрасная. Колыбель человечества. Источник волны.

Он думал о Лене. О её молчании. О тьме в её глазах.

Он думал о мёртвых цивилизациях. О существах, которые когда-то смотрели на свои звёзды и мечтали о контакте – пока волна не накрыла их.

Он думал о себе. О том, что он чувствует – и не чувствует.

Странно, но он не испытывал того ужаса, который накрыл Лену. Не испытывал вины, отчаяния, желания умереть. Он смотрел на факты – и принимал их. Как принимал когда-то приказы. Как принимал потери в бою. Как принимал неизбежное.

Может быть, в этом была его проблема. Он слишком хорошо умел принимать. Слишком мало умел чувствовать.

Лена говорила ему об этом. «Ты как камень, Маркус. Волны разбиваются о тебя – и ничего. Я не знаю, что происходит у тебя внутри. Иногда мне кажется, что там – пустота».

Он не спорил. Может, она была права.

На восемнадцатый день его вызвали в командный модуль.

Капитан Морено стояла у экрана с лицом, которое Маркус не мог прочитать. За её спиной – двое офицеров службы безопасности. Это было необычно.

– Командир Рейн, – сказала она. – Нам нужно поговорить.

– О чём?

– О вашей жене.

Комок в груди, который он успел забыть, вернулся. Сжался. Стал камнем.

– Что с ней?

Морено помолчала. Потом произнесла:

– Вчера вечером она… – голос капитана дрогнул. – Она совершила попытку. Её нашли вовремя. Она жива. Но…

– Но?

– Она в больнице. В психиатрическом отделении. Врачи говорят… – Морено отвела взгляд. – Говорят, что она нестабильна. Что риск повторной попытки высокий.

Маркус стоял неподвижно. Тело отказывалось реагировать. Разум – тоже.

– Мы организуем вам досрочный спуск, – продолжала Морено. – Челнок будет готов через шесть часов. Я уже связалась с Землёй…

– Почему я узнаю только сейчас?

Голос был спокойным. Слишком спокойным.

– Информация пришла ночью. Мы хотели проверить, прежде чем…

– Шесть часов?

– Быстрее невозможно. Процедуры безопасности…

– К чёрту процедуры.

Маркус развернулся и вышел. Он не помнил, как добрался до своей каюты. Не помнил, как сел на койку. Не помнил, как руки сами потянулись к коммуникатору.

Лена. Лена. Лена.

Он набрал номер больницы. Автоматический голос попросил подождать. Он ждал. Минуту. Две. Три.

Наконец – живой голос. Медсестра.

– Лена Рейн? – переспросила она. – Вы муж?

– Да.

– Она спит сейчас. Под седативами. Врач может поговорить с вами через…

– Мне нужно знать, что случилось.

Пауза. Шелест бумаг или электронных записей.

– Передозировка снотворного. Её нашла соседка – почувствовала неладное, взломала дверь. Скорая успела.

– Она что-нибудь говорила? Оставила записку?

Ещё одна пауза. Дольше.

– Да. Записка была. Но я не могу…

– Прочитайте.

– Это конфиденциальная информация. Врач должен…

– Я её муж. Я на орбите, в четырёхстах километрах от неё. Буду на Земле через двенадцать часов. Пожалуйста.

Молчание. Потом – тихий вздох.

– Там написано… – голос медсестры стал мягче. – «Я не могу это нести. Не я – но мы. А я – часть "мы". Прости меня».

Маркус закрыл глаза.

Он видел Лену – ту Лену, которая говорила о величии человечества. О смысле. О звёздах, которые ждут нас.

Он видел её глаза – потухшие, пустые.

Он видел записку.

«Я не могу это нести».

– Сэр? – голос медсестры. – Вы ещё там?

– Да.

– Она будет в порядке. Физически. Мы следим за ней. Когда прилетите…

– Спасибо.

Он отключился.

Каюта была тесной, тёмной. За иллюминатором проплывала Земля – бесконечно далёкая, бесконечно близкая.

Маркус сидел неподвижно и думал.

Нет, не думал. Ощущал. Впервые за долгое время – что-то ощущал. Не камень внутри. Не пустоту. Что-то горячее, тяжёлое, рвущееся наружу.

Страх. За неё.

Гнев. На себя – за то, что был так далеко.

И где-то глубже – трещина. Тонкая, едва заметная. Трещина в стене, которую он выстроил вокруг себя за годы службы, за годы выживания.

Лена была права. Волны разбивались о него – и ничего. Он не чувствовал.

Но сейчас – сейчас что-то начинало чувствоваться.

Шесть часов спустя он был в челноке.

Спуск занял три часа. Посадка – в Женеве, ближайший космопорт к клинике в Лозанне. Такси – ещё сорок минут.

Маркус смотрел в окно на мелькающие пейзажи – альпийские луга, аккуратные деревеньки, блеск озера вдали – и не видел ничего. Мысли были только о Лене.

Клиника – белое здание с большими окнами и садом вокруг. Красивое место, спокойное. Место, где лечат сломанные души.

Врач встретил его у входа. Мужчина средних лет, с усталыми глазами и профессиональным сочувствием в голосе.

– Господин Рейн? Я доктор Фишер. Мы говорили по видеосвязи.

– Как она?

– Стабильна. Физически – почти полностью восстановилась. Психологически… – он помолчал. – Мы работаем.

– Я могу её видеть?

– Да, но… – Фишер поднял руку. – Есть вещи, которые вы должны знать.

– Говорите.

– Ваша жена переживает то, что мы называем экзистенциальным кризисом. Это не депрессия в клиническом смысле – хотя симптомы похожи. Это глубокий распад смысловой системы. Всё, во что она верила, рухнуло.

– Из-за открытия.

– Да. Она не единственная. За последние две недели мы приняли сорок семь пациентов с похожей симптоматикой. И ещё десятки – в других клиниках. Это… – он вздохнул. – Это эпидемия. Новый вид эпидемии.

– Что я могу сделать?

– Быть рядом. Слушать. Не пытаться убедить её, что всё в порядке – она знает, что не в порядке. Просто… быть.

Маркус кивнул. Он умел быть. Это было единственное, в чём он был по-настоящему хорош.

Палата была светлой. Большое окно с видом на сад. Кровать, стул, тумбочка с цветами – кто-то принёс, наверное, кто-то из друзей.

Лена лежала с закрытыми глазами. Бледная, осунувшаяся, но живая. Дышала.

Маркус сел рядом и взял её руку.

– Я здесь.

Она открыла глаза. Посмотрела на него – долго, пристально, как будто не узнавала.

– Ты прилетел, – сказала она наконец. Голос был слабым, хриплым.

– Конечно.

– Не нужно было. Я… – она отвернулась. – Я в порядке.

– Лена.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я глупая, что нельзя было так, что…

– Я не хочу это говорить.

Она повернулась обратно. В её глазах – удивление. И что-то ещё. Что-то похожее на надежду – или на страх.

– А что ты хочешь сказать?

Маркус молчал. Он не знал. Слова никогда не были его сильной стороной.

Вместо слов он наклонился и поцеловал её в лоб. Мягко. Осторожно. Как целуют что-то хрупкое и бесценное.

– Я люблю тебя, – произнёс он. – Это всё, что я знаю. Всё остальное – неважно.

Лена смотрела на него. Слёзы потекли по её щекам – беззвучно, медленно.

– Этого недостаточно, – прошептала она.

– Может быть. Но это начало.

Ночью Маркус сидел в коридоре клиники и смотрел в окно.

За окном – темнота. Редкие огни в долине. Звёзды – яркие, холодные, бесконечные.

Он думал о волне. О той, первой – которая убила галактику. И о той, что катилась сейчас – по больницам, моргам, кладбищам.

Два миллиона, сказали в новостях. К концу месяца – два миллиона самоубийств по всему миру. Большинство – образованные люди, те, кто понимал значение открытия. Те, кто не смог вынести правду.

Лена могла быть одной из них.

Маркус сжал кулаки. Впервые за долгое время он чувствовал – по-настоящему чувствовал. Не гнев, не страх, не боль. Что-то другое. Что-то тёмное и тяжёлое, что поднималось из глубины и требовало выхода.

Он не знал, как это назвать.

Но он знал одно: он не даст волне забрать Лену. Не позволит. Любой ценой.

За окном мерцали звёзды. Мёртвые миры, пустые орбиты, тишина, которую мы создали.

Маркус смотрел на них и ждал рассвета.

В Киото, в университетской больнице, Ирен Накамура сидела у кровати сына.

Кэндзи не двигался. Не говорил. Не реагировал ни на что – ни на голос, ни на прикосновения, ни на свет. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда.

Врачи говорили: кататония. Острая психотическая реакция на стресс. Редкий случай, но не уникальный – за последние недели поступило несколько похожих пациентов. Молодые люди, студенты, те, кто слишком глубоко задумался о последствиях открытия.

Накамура держала сына за руку и молчала.

Она сделала это. Её статья. Её исследование. Она знала, что публикация изменит мир – но не думала, что это коснётся её так прямо. Так жестоко.

ЭЭГ показывала активность. Кэндзи был там, внутри. Думал, чувствовал, осознавал. Но не мог выйти. Заперся в собственном разуме – как улитка в раковине.

– Я найду способ, – прошептала она. – Я обещаю. Я найду способ тебя вернуть.

Кэндзи не ответил.

За окном поднималось солнце. Новый день. Ещё один день в мире, который уже никогда не будет прежним.