Читать книгу Тишина - Группа авторов - Страница 5

Три недели.

Маркус считал дни, как когда-то считал патроны в обойме. Механически, точно, без эмоций. Двадцать один день с тех пор, как Лену выписали из клиники. Двадцать один день надежды – если это можно было назвать надеждой.

Врачи говорили: прогресс. Она ест. Спит. Разговаривает. Выходит на прогулки в сад. Принимает лекарства без сопротивления. Всё это – хорошие знаки.

Маркус видел другое. Он видел, как она смотрит в окно – не на что-то конкретное, а сквозь стекло, сквозь горы, сквозь небо. Куда-то, куда он не мог последовать. Он видел, как её улыбка не достигает глаз. Как она говорит правильные слова – те, которые хотят услышать врачи – но голос остаётся пустым, как выгоревшая комната.

Он не сказал этого докторам. Не нашёл слов. Или не хотел находить.

Лена вернулась домой на двадцать второй день. Маркус взял бессрочный отпуск – формально «по семейным обстоятельствам», неформально все понимали. Космос подождёт. Жена важнее.

Квартира казалась чужой после месяца отсутствия. Пыль на полках, засохшие цветы в вазе, свет, падающий не под тем углом. Маркус убрал, проветрил, выбросил мёртвые растения. Лена наблюдала, сидя на диване, поджав ноги.

– Ты не должен был, – сказала она.

– Должен.

– Я могла бы сама.

– Могла бы.

Она не стала спорить. Это тоже было частью новой Лены – той, что вернулась из клиники. Старая Лена спорила бы. Настаивала бы на своей независимости. Эта – просто смотрела и принимала.

Маркус не знал, что хуже.

Первая неделя дома прошла в странном ритме.

Утром Маркус просыпался раньше Лены – он всегда просыпался раньше – и готовил завтрак. Яичница, тосты, кофе. Простые вещи. Лена спускалась, ела немного, благодарила. Потом садилась у окна с книгой, которую не читала.

Днём они гуляли. Короткие маршруты – до парка и обратно. Лена шла рядом, но не рядом. Как будто между ними было стекло – невидимое, непробиваемое.

Вечером – ужин, телевизор, молчание. Ложились в одну кровать, но не касались друг друга. Маркус лежал в темноте и слушал её дыхание. Иногда оно сбивалось – всхлипы, которые она пыталась скрыть. Он не спрашивал. Она не объясняла.

На третий день она начала писать.

Маркус заметил случайно – проходил мимо кабинета и увидел её за столом, склонившуюся над планшетом. Пальцы летали по виртуальной клавиатуре. Лицо – сосредоточенное, почти живое.

– Что пишешь? – спросил он.

Лена вздрогнула. Закрыла файл.

– Ничего. Просто мысли.

Он не настаивал. У всех есть право на приватность. Даже у тех, кого ты любишь. Особенно у тех.

На пятый день она попросила:

– Можешь сходить в магазин? Нужны продукты.

– Вместе пойдём?

– Нет, я устала. Посижу дома.

Маркус посмотрел на неё – долго, оценивающе. Врачи говорили: не оставляйте одну надолго. Но они также говорили: дайте пространство. Баланс. Доверие.

– Хорошо, – сказал он. – Буду через час.

Он вернулся через сорок минут. Лена сидела там же, у окна. С книгой, которую не читала.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Да. Всё хорошо.

Но её глаза сказали другое. Что-то в них сместилось, пока его не было. Маркус не мог определить что. Только чувствовал – как чувствовал приближение засады в старые времена. Интуиция, которой он научился доверять.

Он решил не оставлять её одну больше, чем на несколько минут.

Восьмой день.

Ночь. Три часа семнадцать минут – Маркус посмотрел на часы машинально, по привычке фиксировать время.

Он проснулся от звука. Не громкого – тихого. Скрипа половицы в коридоре.

Койка рядом была пуста.

Маркус лежал неподвижно, прислушиваясь. Шаги – осторожные, крадущиеся – удалялись в сторону кабинета. Щелчок двери.

Она снова пишет, подумал он. Среди ночи. Что-то, что не хочет показывать.

Он должен был встать. Пойти к ней. Спросить, что происходит.

Вместо этого он продолжал лежать, глядя в потолок.

Почему? Он не знал. Страх? Уважение к её пространству? Или что-то другое – то тёмное, тяжёлое, что поселилось в нём с момента звонка из клиники?

Может быть, часть его не хотела знать. Не хотела слышать. Не хотела нести ответственность за то, что услышит.

Трусость. Слово всплыло само, горькое, точное. Ты трус, Маркус Рейн. Солдат, пилот, командир – и трус.

Он закрыл глаза и заставил себя уснуть.

На одиннадцатый день Лена сказала:

– Мне нужно побыть одной.

Они завтракали. Яичница, тосты, кофе. Та же рутина.

Маркус поднял голову.

– Что?

– Одной. Хотя бы несколько часов. – Она смотрела в свою чашку, не на него. – Ты рядом всё время. Я понимаю почему. Но мне нужно пространство.

– Врачи сказали…

– Я знаю, что сказали врачи. – Впервые за недели в её голосе появилась тень раздражения. – Но я не могу дышать, Маркус. Не могу думать. Ты смотришь на меня, как на бомбу, которая вот-вот взорвётся.

– Я просто…

– Заботишься. Я знаю. – Она подняла глаза. – Но забота может быть клеткой. Ты понимаешь?

Он понимал. Не хотел – но понимал.

– Сколько времени тебе нужно?

– День. Один день. Ты можешь пойти куда-нибудь? К друзьям, в спортзал, куда угодно. Просто… не быть здесь.

Маркус молчал. Внутри него боролись два голоса. Один говорил: нет. Нельзя. Слишком рискованно. Другой: она просит. Впервые за недели – просит о чём-то конкретном. Это хороший знак. Разве нет?

– Ладно, – сказал он наконец. – Один день.

Лена улыбнулась. Та же улыбка, что не достигает глаз. Но что-то в ней изменилось – едва заметно, как рябь на воде.

– Спасибо.

Он ушёл в девять утра.

Не к друзьям – у него не было друзей. Не в спортзал – слишком далеко. Он просто ходил по городу. Бесцельно, механически. Улицы Лозанны – старый город, набережная, мосты через Женевское озеро. Люди вокруг жили своими жизнями: смеялись, спорили, целовались на скамейках. Как будто мир не изменился. Как будто открытие Васкес было просто ещё одной новостью, которую можно забыть.

Может, для большинства так и было. Два миллиона самоубийств – это много, но это всё ещё капля в океане восьми миллиардов. Остальные приспособились. Или сделали вид.

Маркус не мог. И Лена не могла.

Он вернулся в шесть вечера. Раньше, чем обещал – но тревога грызла его весь день, не отпуская ни на секунду.

Дверь была закрыта. Ключ повернулся легко.

– Лена?

Тишина.

– Лена, я вернулся.

Квартира была тёмной. Шторы задёрнуты. Свет не горел ни в одной комнате.

Маркус прошёл в гостиную. Пусто. На кухню. Пусто. В спальню…

Она лежала на кровати.

Первая мысль: спит. Устала, легла отдохнуть. Ничего страшного.

Вторая мысль пришла, когда он подошёл ближе.

Лена лежала на спине, руки сложены на груди. Аккуратно, как на похоронах. Глаза закрыты. Лицо спокойное – впервые за недели по-настоящему спокойное.

На тумбочке рядом – пустая упаковка от таблеток. Те самые, что врачи прописали от тревожности. Полная упаковка – тридцать штук.

– Нет.

Маркус произнёс это вслух, хотя не собирался. Голос был чужим, хриплым.

– Нет, нет, нет…

Он схватил её за плечи. Потряс. Кожа была тёплой – почти тёплой.

– Лена! Лена, очнись!

Никакой реакции. Никакого движения.

Он нашёл пульс на шее – или ему показалось, что нашёл. Едва заметный трепет под пальцами.

Телефон. Скорая. Сейчас.

– Мне нужна скорая! – кричал он в трубку. – Передозировка. Да, она дышит. Нет, не реагирует. Адрес…

Дальше – фрагменты. Осколки времени, не связанные между собой.

Сирена за окном.

Люди в форме, заполняющие комнату.

Носилки.

Кислородная маска на её лице.

Двери машины захлопываются.

Он бежит следом – или ему кажется, что бежит.

Белые коридоры. Запах антисептика. Голоса, которые он не понимает.

Ожидание.

Часы на стене: 19:47.

Ожидание.

20:15.

Ожидание.

Врач выходит. Лицо – профессиональная маска, но что-то в ней треснуло.

– Мистер Рейн?

– Да.

– Мне очень жаль…

Он не помнил, как добрался до дома.

Квартира была такой же, как три часа назад. Тёмной. Пустой. Только теперь пустота была другой. Окончательной.

Маркус сел на кровать – ту же кровать, где нашёл её – и уставился в стену.

Внутри него что-то должно было быть. Боль. Гнев. Отчаяние. Хоть что-то.

Но было только молчание. Пустота, похожая на вакуум космоса. Ни звука, ни чувства, ни мысли.

Он сидел так час. Или два. Время перестало иметь значение.

Потом взгляд упал на планшет.

Он лежал на тумбочке, рядом с местом, где была пустая упаковка – её уже забрали как улику, но планшет остался. Маркус не сразу понял почему, а потом вспомнил: он сказал полицейским, что это его. Соврал. Не хотел, чтобы они читали её личные файлы.

Теперь он потянулся к нему сам.

Экран разблокировался по отпечатку пальца – они настроили доступ друг для друга много лет назад, на случай экстренных ситуаций.

Рабочий стол. Иконки приложений. Папка «Документы».

Внутри – файл. Один. Созданный сегодня, в 14:32. Название: «Маркус».

Он открыл его.

Маркус.

Если ты читаешь это, значит, я всё-таки сделала то, что должна была сделать. Прости, что не смогла иначе. Прости, что не нашла другого выхода.

Я знаю, ты будешь винить себя. Ты всегда винишь себя, даже когда не за что. Но пожалуйста, пойми: это не твоя вина. Это не чья-то вина. Это просто… я не могу больше.

Ты помнишь, как мы познакомились? Я читала доклад о смысле человеческого существования. Говорила, что мы – сознание вселенной, её способ познать себя. Ты сидел в последнем ряду и смотрел на меня так, словно я говорила что-то важное. Никто никогда так на меня не смотрел.

Я влюбилась в твой взгляд. В то, как ты слушаешь – молча, внимательно, без суждений. В то, как ты любишь – тихо, упрямо, не ожидая ничего взамен.

Десять лет. Десять лет рядом с человеком, который был моим якорем. Который удерживал меня на земле, когда я хотела улететь к звёздам.

Но теперь – теперь нет якорей, которые удержат.

Ты не можешь понять, что я чувствую. Я знаю. Ты принимаешь вещи такими, какие они есть. Это твой дар – и твоё проклятие. Ты можешь жить с правдой, которая убивает других. Волны разбиваются о тебя и уходят, не оставляя следа.

Я не такая. Я не камень. Я – вода. И эта правда… она отравила меня. Каждую каплю. Каждую мысль.

Ты спросишь: почему? Почему это так важно? Почему нельзя просто жить дальше, как миллиарды других?

Потому что я не могу перестать думать, Маркус. Не могу остановить разум, который видит последствия. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу их. Тех, кого мы убили. Миллиарды существ, которые думали, мечтали, любили – как мы. И которых больше нет – из-за нас.

Я не могу это нести. Не я – но мы. А я – часть «мы».

Знаешь, что самое страшное? Не вина. Не стыд. Самое страшное – что я продолжаю. Каждую секунду, каждым вдохом, каждой мыслью я продолжаю то, что мы начали двенадцать тысяч лет назад. Волна не остановилась. Она всё ещё идёт. И я – её часть.

Я пыталась найти утешение. Читала всё, что могла. Философов, теологов, учёных. Все говорят одно и то же: мы не виноваты, потому что не выбирали. Эволюция сделала нас такими. Мы не знали. Не намеренно.

Но это не помогает. Потому что вина – это не про намерение. Вина – это про последствия. И последствия наших действий – пустая галактика. Тишина там, где могли бы звучать миллионы голосов.

Я не хочу больше быть частью этого.

Маркус, ты сильнее меня. Ты переживёшь. Ты всегда переживаешь. Это твоя природа – выживать, адаптироваться, идти дальше. Не теряй её. Не позволяй моей смерти сломать то, что выдержало всё остальное.

Найди что-то, ради чего стоит жить. Пожалуйста. Ради меня.

Я люблю тебя. Любила все эти годы. Буду любить – если что-то остаётся после. Если есть какое-то «после».

Прощай.

Лена

Маркус читал письмо трижды.

Потом отложил планшет и снова уставился в стену.

Слова крутились в голове, как осколки в водовороте. «Я не могу это нести». «Волна не остановилась». «Найди что-то, ради чего стоит жить».

Он пытался чувствовать. Заставлял себя. Концентрировался на образе Лены – живой, смеющейся, той, что была до всего этого. Но вместо боли приходила только пустота. Холодная, бесконечная, как космос за иллюминатором станции.

Может, она была права. Может, он действительно камень. Волны разбиваются – и ничего.

Но сейчас, в этой тёмной комнате, пустота ощущалась иначе. Не как защита. Как приговор.

Он не смог её спасти. Не потому что не пытался – пытался. Но не смог пробиться через стекло, которое она выстроила вокруг себя. Не нашёл правильных слов. Не понял, насколько всё серьёзно.

Или понял – и всё равно не смог.

Одиннадцатая ночь. Три часа семнадцать минут. Он слышал, как она встаёт. Слышал скрип половицы. Щелчок двери.

И остался лежать.

Почему?

Потому что боялся. Боялся того, что увидит. Боялся разговора, который придётся провести. Боялся её боли, с которой не знал, как справиться.

Трус. Он был трусом. И его трусость убила её.

Нет. Не убила. Она сама выбрала. Написала в письме: «Это не твоя вина».

Но слова – просто слова. А правда была в том, что он мог войти в ту комнату. Мог спросить. Мог попытаться.

И не сделал этого.

Похороны были через пять дней.

Маленькая церемония. Несколько друзей Лены – большинство он видел впервые. Её сестра, прилетевшая из Аргентины, с красными глазами и обвиняющим взглядом. Родители – развелись давно, но пришли оба, сидели по разные стороны зала.

Маркус стоял у гроба и смотрел на её лицо. Бледное, восковое, не похожее на живую Лену. Парадокс: мёртвая, она выглядела спокойнее, чем в последние недели жизни.

Священник говорил что-то о вечной жизни, о Божьей милости. Слова скользили мимо, не задевая. Маркус не верил в Бога. Лена тоже не верила – но её семья была католической, и он не стал спорить.

После церемонии к нему подошла сестра.

– Ты должен был её спасти, – сказала она. Голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Ты был рядом. Ты знал, что она…

– Я знаю.

– Тогда почему? Почему ты не…

– Я не знаю.

Она смотрела на него – ища что-то в его лице. Раскаяние? Боль? Что-нибудь человеческое?

Не нашла. Развернулась и ушла.

Маркус остался стоять у могилы, пока все не разошлись. Кладбище опустело. Солнце село за горы. Тени удлинились, превращая надгробия в чёрные зубы, вгрызающиеся в землю.

Он стоял и думал о пустоте.

Квартира стала невыносимой.

Не из-за воспоминаний – Маркус умел справляться с воспоминаниями. Из-за тишины. Той самой тишины, о которой писала Лена. Тишины, которую мы создали.

Теперь она была здесь, внутри стен. Внутри него.

Он перестал спать в спальне. Перебрался на диван в гостиной. Потом – на пол в кабинете. Потом понял, что не имеет значения, где он спит, потому что не спит вовсе. Просто лежит в темноте и слушает пустоту.

Еда потеряла вкус. Он ел – потому что тело требовало – но не чувствовал разницы между хлебом и картоном.

Работа… какая работа? Он был в отпуске. Бессрочном. Космос мог подождать. Космос всегда мог подождать.

На третий день после похорон он нашёл бутылку виски в кухонном шкафу. Открыл. Сделал глоток.

Потом ещё один.

К полуночи бутылка опустела. Он не опьянел – алкоголь словно проваливался в ту же пустоту, что заполняла всё остальное. Просто сидел на полу, спиной к стене, и смотрел в одну точку.

Телефон зазвонил. Он не ответил.

Зазвонил снова. И снова.

Потом – сообщение. От капитана Морено: «Маркус, отзовись. Мы беспокоимся».

Он не отозвался.

Ещё сообщение. От кого-то из экипажа. От соседей. От сестры Лены – та всё-таки нашла его номер.

Он выключил телефон.

Тишина вернулась. Та самая. Единственная настоящая.

На седьмой день он вышел из квартиры.

Не потому что хотел – потому что кончилась еда. Даже пустота требовала топлива.

Магазин был в трёх кварталах. Он шёл медленно, щурясь от солнца – слишком яркого после недели в темноте. Люди вокруг занимались своими делами: разговаривали, смеялись, жаловались на пробки и погоду. Обычная жизнь. Как будто ничего не изменилось.

Маркус купил хлеб, консервы, ещё одну бутылку виски. На кассе девушка улыбнулась ему – профессиональная, пустая улыбка.

– Хорошего дня, – сказала она.

Он не ответил.

На обратном пути он прошёл мимо новостного экрана на площади. Заголовок: «ВОЛНА СУИЦИДОВ ДОСТИГЛА ДВУХ МИЛЛИОНОВ. ЭКСПЕРТЫ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ О ГЛОБАЛЬНОМ КРИЗИСЕ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ».

Два миллиона. Лена была одной из двух миллионов. Капля в океане.

Он остановился и смотрел на экран, пока репортаж не сменился рекламой энергетических напитков.

Потом пошёл дальше.

Письмо он перечитывал каждый вечер.

Не знал зачем. Может, искал что-то, что пропустил. Скрытый смысл. Надежду, спрятанную между строк.

Не находил.

«Найди что-то, ради чего стоит жить. Пожалуйста. Ради меня».

Найди. Как будто это так просто. Как будто можно пойти в магазин и купить смысл жизни, как покупают хлеб и виски.

Ради чего он жил раньше? Служба. Долг. Потом – любовь. Лена.

Служба кончилась. Долг остался, но стал абстракцией. Лена…

Лены больше нет.

Что остаётся?

Пустота. Та самая пустота, которую он носил в себе всегда – но которая теперь, без Лены, заполнила всё пространство. Не было больше якоря. Не было центра.

Он вспомнил её слова: «Ты можешь жить с правдой, которая убивает других».

Может быть. Но ради чего?

На двенадцатый день он достал из шкафа свой старый армейский пистолет.

Не для того, чтобы использовать. Просто… достал. Положил на стол. Смотрел на него.

Холодный металл. Функциональный дизайн. Инструмент, созданный для одной цели.

Лена выбрала таблетки. Тихо, мирно, безболезненно – насколько это возможно. Уснуть и не проснуться.

Он мог бы выбрать быстрее.

Мысль пришла без эмоций. Как статистика. Как факт.

Маркус сидел и смотрел на пистолет, и пистолет смотрел на него.

Что удержало его? Он не знал. Не страх – страха не было. Не надежда – на что надеяться? Может, просто инерция. Тело, которое привыкло функционировать и не знало, как остановиться.

Или слова Лены. «Не позволяй моей смерти сломать то, что выдержало всё остальное».

Она не хотела, чтобы он умирал. Написала это прямо. Просила жить – хотя сама не смогла.

Это было нечестно. Жестоко. Эгоистично, может быть.

Но это было всё, что у него осталось от неё. Последняя просьба.

Он убрал пистолет обратно в шкаф.

На четырнадцатый день он включил телефон.

Сто семьдесят три сообщения. Сорок два пропущенных звонка. Он просматривал их механически, не вчитываясь.

Одно выделялось. От неизвестного номера. Текст короткий:

«Командир Рейн. Мы не знакомы, но у меня есть предложение, которое может вас заинтересовать. Речь идёт о том, чтобы сделать что-то осмысленное – в мире, где смысл, кажется, исчез. Если хотите поговорить – ответьте. Вэй Чжан».

Маркус смотрел на сообщение долго. Имя ничего не говорило. Предложение было расплывчатым до бессмысленности.

Но одно слово зацепило. «Осмысленное».

Он не ответил. Пока.

Но и не удалил сообщение.

На двадцать первый день – ровно месяц после смерти Лены – он вышел на балкон.

Ночь была ясной. Звёзды горели холодным светом – тысячи, миллионы точек в бесконечной черноте. Где-то там, среди них, были мёртвые планеты. Пустые орбиты. Руины цивилизаций, которые мы убили.

Маркус смотрел на звёзды и думал о Лене.

Она хотела, чтобы он нашёл смысл. Нашёл что-то, ради чего стоит жить.

Он не знал, возможно ли это. Не знал, хочет ли этого.

Но он всё ещё был здесь. Всё ещё дышал. Всё ещё смотрел на звёзды.

Может быть, этого пока достаточно.

Он вернулся в комнату, взял телефон и открыл сообщение от Вэй Чжана.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Потом он набрал:

«Слушаю».

Он не знал, что это сообщение изменит всё. Что человек на другом конце уже выбрал его – выбрал именно потому, что он пустой, сломанный, готовый на всё ради хоть какого-то смысла.

Не знал, что станет инструментом. Оружием. Частью плана, который больше его самого.

Всё, что он знал – тишина. Внутри и снаружи.

И что он больше не хочет нести её один.