Читать книгу Записки из соцгородка - Группа авторов - Страница 1

Автобус выдохнул её на пустынную площадку, именуемую автостанцией города Вереска, будто решил избавиться от лишнего груза. Вероника вытащила свой чемодан, и колёсики глухо заскрежетали по потрескавшемуся асфальту, выписывая первую борозду на пути обратно.

Она стояла и дышала. Воздух пах по-другому. Не выхлопом и бетоном, как в Екатеринбурге, а чем-то холодным, металлическим и сладковато-хвойным. Ветер с Уральских гор. Он продувал насквозь, забираясь под полу пальто, и напоминал: ты дома. Дома, которого не хотела.

Вереск лежал перед ней в осеннем полумраке. Тот же Дворец культуры «Металлург» с гигантской мозаикой, где мускулистые рабочие ковали неведомое будущее. Трещина рассекала одного из них от плеча до талии, как шрам. Та же гостиница «Уралочка» на пять номеров с вывеской, где не горела буква «ч». Такое ощущение, что город замер в 1993 году, глубоко вздохнул и решил больше не двигаться.

Чемодан предательски грохотал, нарушая тишину безлюдных улиц. Её пятиэтажка, панельная, серая, с балконами, похожими на кривые зубы, была на окраине. Микрорайон так и назывался – «Соцгородок». Когда-то здесь селились передовые рабочие. Теперь – те, кому некуда больше ехать.

Подъезд встретил её запахом. Не просто запахом старого дома – плесени, кошачьей мочи и варёной картошки. Это была сложная, многослойная композиция. На верхних нотах – резкий «Доместос» и сигаретный дым. Глубже – грибок, впитавшийся в бетон. И под всем этим, едва уловимый, но неустранимый – сладковатый, пудровый аромат духов. «Красная Москва». Духи её бабушки. Веронике стало не по себе. Бабушка умерла семь лет назад.

Лифт, конечно, не работал. Табличка «Не работает» висела криво, и бумага пожелтела. Она толкнула тяжёлую дверь – та с скрипом поддалась. Внутри было тесно и темно. Ржавое зеркало в торце покрылось чёрными прожилками. Вероника нажала кнопку пятого этажа по привычке – и тут же убрала палец. Идиотизм. Но прежде чем она успела выйти, створки с лязгом захлопнулись.

Паника, острая и мгновенная, ударила в солнечное сплетение. Она потянула за скобу – не поддавалось. Сердце заколотилось. «Спокойно, просто заело, сейчас…» Она стала нажимать на все кнопки панели. Ничего. Тишина.

И тогда в лифте стало холодно. Температура упала буквально на глазах, её дыхание превратилось в пар. Запах духов усилился, стал удушающим, как в гримёрке у стареющей актрисы. Вероника обернулась к зеркалу, чтобы увидеть своё перекошенное лицо.

В зеркале смотрела на неё другая женщина.

Молодая, лет двадцати пяти. Волнистые волосы, уложенные в тугую косму набок, как носили в конце семидесятых. Выражение лица не испуганное, а скорее… скорбное. Губы шептали что-то беззвучно. Она была одета в светлую блузку с рюшами у горла.

Вероника вскрикнула и отпрянула к стенке, ударившись локтем о поручень. Боль была яркой, реальной. Она зажмурилась. «Это не там. Это стресс. Переутомление. Не спала ночь в дороге». Она сосчитала до десяти, дыша глубоко и неровно.

Когда открыла глаза, в зеркале была только она. Бледная, с широко раскрытыми глазами, в современном пальто. И больше никто. Запах духов выветрился, сменившись запахом ржавчины и её собственного страха. С глухим стуком створки лифта внезапно разъехались. Она стояла на первом этаже.

Выскочив наружу, она оперлась о холодную стену, давая отдышаться сердцу. Из квартиры на первом этаже вышла соседка, Алла Николаевна, с мусорным ведром.

– Вероника? Это ты? Дочка Валентины Сергеевны?

– Да, я, – голос прозвучал хрипло.

– Маму навестить? Надолго?

– Надолго, – автоматически ответила Вероника, глядя на дверь лифта, которая снова была закрыта.

Квартира матери встретила тёплым запахом пирогов и лекарств. Валентина Сергеевна, маленькая и сухая, как осенний лист, обняла её неловко, костлявыми руками.

– Ну, наконец-то. Я уже думала, ты в своём Екатеринбурге княжество нашла, – в её голосе была привычная нота упрёка, но глаза блестели.

– Нашла, мам. Только княжество разорилось, – пошутила Вероника, снимая пальто.

Её комната сохранилась как музейный экспонат. Фикус, который она посадила в десятом классе, теперь упёрся макушкой в потолок. Книжная полка: школьная программа, потрёпанные Донцова и Перумов, сборник Цветаевой с закладками. На стене – выцветший постер «Кино». Всё говорило о девочке, которая отсюда сбежала, как только смогла, и никогда не оглядывалась. До сегодняшнего дня.

За ужином мама рассказывала городские новости. Кто умер, кто женился, какой магазин закрылся. Вереск жил медленной, ясной жизнью, где главными событиями были ремонт водопровода и приезд цирка-шапито.

– А в нашем подъезде что-нибудь… менялось? – осторожно спросила Вероника, ковыряя вилкой картофельное пюре.

– Какие перемены? Всё как было. На втором этаже новые жильцы, молодые, шумят. Лифт, как сломался год назад, так и не чинят. Говорят, деталь какая-то ждут. А что?

Вероника покачала головой. Рассказывать про видение в лифте? Мама сразу начнёт измерять давление и звонить знакомому неврологу. Она и так смотрела на дочь с тревогой, читая на лице следы усталости и поражения.

– Просто спросила. Странно пахнет в подъезде.

– Убийственно пахнет, – фыркнула мать. – Катя с третьего этажа кошек держит. И старуха Арина на первом всё тряпки старые жжёт в печке, говорит, так от ревматизма помогает.

Ночью Вероника не могла уснуть. Шёпот города был непривычным. Не гул магистрали, а редкие шумы, отчего каждый из них казался значительным: лай собаки за стеной, скрип деревьев, отдалённый гудок поезда где-то за рекой. Она ворочалась, и образ женщины из лифта вставал перед глазами. Не страшный, а печальный. И этот взгляд, полный какого-то безмолвного предупреждения.

Она встала, подошла к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, его свет дрожал в луже. И тут она его увидела. Стоящего под фонарём.

Мужчину в длинном плаще. Он не курил, не смотрел в телефон, просто стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на её окна. На её тёмное окно на пятом этаже. Лицо было в тени, но силуэт, поза… что-то в нём было знакомо, но она не могла вспомнить что.

Вероника инстинктивно отшатнулась в глубь комнаты, сердце снова заколотилось. Когда она через несколько секунд рискнула выглянуть, под фонарём никого не было. Только лужа, отражавшая жёлтый свет.

«Паранойя, – сказала она себе твёрдо, ложась обратно в кровать и натягивая одеяло до подбородка. – Классические симптомы. Перемена места, стресс. Нужно отвлечься. Завтра выйти, осмотреться, устроиться на работу».

Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образы своего екатеринбургского офиса, шумного, стерильного, безопасного. Но вместо этого перед внутренним взором снова всплыло лицо незнакомки из зеркала. И вдруг, совершенно отчётливо, она вспомнила, где видела эту блузку с рюшами. В семейном альбоме, на фотографии своей тёти, младшей сестры матери. Тёти Тани, которая, по семейной легенде, уехала в Москву в конце семидесятых и пропала. О ней не говорили.

Вероника открыла глаза и уставилась в потолок, по которому плясали отсветы фонаря. Город за окном спал. Но ей стало казаться, что он не спит. Он помнит. И теперь, когда она вернулась, он начал ей это показывать.

Первая трещина прошла не по асфальту двора. Она прошла по её представлению о реальности. И было ясно – это только начало.