Читать книгу Записки из соцгородка - Группа авторов - Страница 2

Утро началось с кофе, который мама пересолила, и взгляда, полного немого вопроса. Валентина Сергеевна не спрашивала о вчерашнем – не её стиль. Она наблюдала. Как дочь отодвигала яичницу, как слишком часто смотрела в окно, как пальцы непроизвольно постукивали по столу.

– В поликлинику записалась? – наконец спросила она, вытирая тарелку.

– Мам, у меня сегодня первый рабочий день. В архив.

– Ага, – мама хмыкнула. – Сидеть в пыли со старыми бумагами. Здоровье точно поправится.

Архив располагался в бывшем здании парткома завода – двухэтажном особнячке из красного кирпича с облупившимися белыми колоннами. Он напоминал забытого на отшибе чиновника, который всё ещё надеется на вызов. Веронике выдали пропуск – карточку с потёртой фотографией неизвестной женщины, на которую наклеили её лицо. Получилось так, будто у неё две пары глаз.

Директор, Людмила Петровна, женщина с причёской «шлем» и взглядом бухгалтера, провела краткий инструктаж.

– Фонд №47. Документы Вереского металлургического завода с 1970 по 1990 год. Неразобранные коробки. Ваша задача – составить опись. Перчатки носите всегда. Мусор в синее ведро, документы с грибком – в красное. Вопросы?

– А что именно там может быть?

– Всё, что не успели сжечь, – без тени улыбки ответила Людмила Петровна. – Приказы, протоколы партсобраний, личные дела, накладные. История в чистом виде. Только не увлекайтесь чтением. Работать надо.

Подвал встретил её холодом и тем самым сладковато-лекарственным запахом, который она уже начинала узнавать. Длинная комната со стеллажами до потолка, освещённая люминесцентными лампами, мерцавшими с тихим жужжанием. В углу – её стол, лампа, коробка с перчатками.

Первая коробка пахла временем. Пахла пылью, старыми чернилами и чем-то ещё – словно засохшими цветами. Она надела перчатки, ощутив неприятную резиновую гладкость, и начала.

Протокол заседания профкома от 12 марта 1978 года. План по выпуску вагонов-цементовозов перевыполнен на 15%. Соцобязательства: построить детскую площадку. Список передовиков: Кузнецов, Петров, Смирнова…

И вдруг знакомое имя: **Колесникова Татьяна Владимировна, чертёжница 2-й категории, награждается почётной грамотой**. Сердце ёкнуло. Татьяна. Таня. Та самая женщина из зеркала? Она порылась дальше, нашла личное дело. Тонкая папка. Фотография 3x4. Молодая, улыбающаяся, с двумя косичками, уложенными вокруг головы. Та же девушка. Тот же скорбный разрез глаз, даже сквозь улыбку.

Дата рождения: 1953. Дата увольнения: 2 ноября 1978. Причина: «По собственному желанию». Следующий документ – справка из милиции от 15 ноября 1978 года. Запрос о подтверждении места работы. На полях чьей-то рукой: «Не явилась, место проживания неизвестно. Родственники заявлений не подавали».

Веронику охватило странное чувство – не страха, а ответственности. Она держала в руках следы жизни, которая оборвалась, и теперь, спустя десятилетия, лишь она одна смотрела на эти строчки. Она положила папку в сторону, решив изучить её позже.

Следующие несколько часов прошли в монотонном разборе. Накладные на подшипники, акты списания краски, характеристики. Мир советского завода вставал перед ней во всей своей бюрократической мощи. И внезапно, между папками с производственными отчётами, она нашла нечто личное.

Конверт. Без марки, без адреса. Запечатанный. На нём было выведено аккуратным почерком: «Для Т.В.К.» Она перевернула. На обратной стороне – едва заметный рисунок шариковой ручкой: ключ. Такой же фигурный, как тот, что она нашла у себя в комнате.

Руки сами потянулись вскрыть конверт. Но её остановил звук – лёгкий кашель за спиной.

Она обернулась. В дверях подвала стоял мужчина. Лет сорока, в очках в тонкой металлической оправе, с бородкой, которую явно пытались сделать интеллектуальной, но она лишь подчёркивала молодость лица. В руках он держал старую картонную папку.

– Извините, – сказал он тихо, как будто боялся разбудить бумаги. – Я не хотел вас пугать. Вы новенькая?

– Первый день, – кивнула Вероника, незаметно прикрывая ладонью конверт.

– Артём, историк. Пишу диссертацию о соцгородах Урала. Работаю здесь уже год. Фактически живу, – он слабо улыбнулся, указывая на стопки книг на соседнем столе.

Он вошёл, поставил папку.

– Людмила Петровна вас предупредила, наверное, что архив – место особенное?

– В каком смысле?

– В прямом. Здесь всё помнит. Бумага впитывает не только чернила. Эмоции, разговоры, намерения. Иногда кажется, что если долго сидеть в тишине, можно услышать шёпот прошлого.

Веронику пробрала дрожь. Его слова попали точно в её вчерашний страх.

– Вы о чём?

– О памяти места. Вереск – город-призрак в прямом смысле. Он был построен на костях – не буквально, конечно, – он поправился, видя её выражение. – На энергии тысяч людей, которые приехали сюда строить завод и новую жизнь. Они вложили сюда всю свою силу, все мечты, всю боль. И это никуда не делось. Оно в стенах, в асфальте, в этих папках.

Он подошёл ближе, взгляд его упал на открытое личное дело Колесниковой.

– А, Таня Колесникова. Местная легенда.

– Вы о ней знаете? – не смогла сдержаться Вероника.

– Немного. Исчезнувшая чертёжница. Местная «дева в озере». О ней любят рассказывать байки. Что сбежала с цыганским табором. Что её убил начальник цеха. Что она просто уехала в Москву и стала знаменитой балериной. Истории нужны загадки.

Он взял папку, полистал.

– Но факты сухи. Уволилась, исчезла. Больше никаких следов. Типичная история для того времени. Тысячи людей тогда терялись – меняли имена, города, жизни.

– Вы не думаете, что с ней что-то случилось?

Артём посмотрел на неё поверх очков.

– Думаю, что если что-то и случилось, то это давно в прошлом. И копнуть – значит поднять грязь, которая никому сейчас не нужна. Город предпочитает спать.

Он положил папку на место.

– Вам совет: не увлекайтесь отдельными судьбами. Поглотитесь. Архив – как болото. Кажется, стоишь на твёрдой земле, а потом понимаешь, что уже по колено в трясине и выбраться нельзя. Работайте с описью. Это безопасно.

Он кивнул и ушёл, оставив после себя лёгкий запах старой бумаги и кофе.

Вероника снова посмотрела на конверт. Рука дрожала. Она взяла канцелярский нож и аккуратно вскрыла край.

Внутри лежала фотография. Цветная, уже выцветшая до оттенков сепии. Молодая пара на фоне решётчатой ограды завода. Девушка – та самая Таня, в той самой светлой блузке с рюшами, улыбается, прижавшись к плечу молодого человека в рабочей спецовке. Мужчина смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, его лицо напряжено. На обороте надпись: «Таня и Сергей. Август 1978. На память».

И вложенная записка на клетчатом листке из школьной тетради. Всего три строчки:

«Т., это правда. Я видел. Он не отпустит нас. Если что-то случится, ищи в цеху №5, у третьего станка. Ключ под левой плитой. Прости.»

Записка была без подписи. Дата – 30 октября 1978 года. За три дня до её увольнения.

В ушах зазвучал шум, как будто подвал наполнился отдалённым гулом работающего завода. Вероника схватилась за стол. Перед глазами поплыли круги. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

И в этот момент погас свет.

Не мигнул, не потух – исчез. Абсолютная, густая, вязкая темнота, в которой невозможно различить даже контуры стеллажей. Тишина стала абсолютной – даже гул ламп прекратился.

«Автоматический выключатель, – попыталась мыслить рационально она. – Или Людмила Петровна выключила…»

Но затем в темноте, прямо перед ней, слабо замигал свет. Не электрический. Мерцающий, зеленоватый, как светлячок. Он висел в воздухе на уровне её глаз. И двигался. Выписывал в воздухе дугу. Потом ещё одну. Буква за буквой.

Сначала она не понимала. А потом осознала. Это было слово. Составленное из холодного пламени.

«БЕГИ»

Запах духов «Красная Москва» ударил в нос, резкий, осязаемый, как физическая субстанция. В темноте что-то пошевелилось. Не звук, а именно движение воздуха, будто мимо неё вплотную, почти касаясь плеча, прошёл кто-то невидимый.

Вероника отпрянула, стул с грохотом упал на бетонный пол. Она зажмурилась, прижавшись спиной к холодному стеллажу.

Когда свет вернулся, резко и без предупреждения, она стояла, дрожа, в пустом подвале. Стул лежал на боку. На столе перед ней лежали разложенные документы. Конверт. Фотография. Записка.

И на чистой поверхности стола, прямо на пыли, лежал отпечаток. Чёткий отпечаток женской ладони, меньше её собственной. Как будто кто-то только что опёрся о стол, наклоняясь, чтобы прочитать.

Дверь открылась. На пороге стояла Людмила Петровна с фонариком в руке.

– Что здесь случилось? Почему кричали?

– Я… не кричала, – голос Вероники звучал чужим.

– Свет отключили на всём этаже. Плановые работы. Предупреждали с утра, – она посмотрела на перевёрнутый стул, на бледное лицо Вероники. – Вам плохо?

– Да нет… просто испугалась темноты. никтофобия.

Людмила Петровна изучающе посмотрела на неё.

– Идите домой. На сегодня достаточно. Завтра продолжите.

Вероника не стала спорить. Она собрала вещи, сунула конверт с фотографией и запиской в папку. Рука, кладя её в сумку, наткнулась на что-то твёрдое и холодное в кармане куртки.

Она вытащила это, не глядя. На ладони лежал старый ключ. Тот самый, фигурный. Он был холодным и влажным, будто его только что достали из земли.

Она не помнила, чтобы брала его из ящика стола.

На выходе её догнал Артём.

– Вы уже уходите? – спросил он. Его взгляд упал на сумку, на её сжатое лицо. – Всё в порядке?

– Свет выключили. Испугалась, – она попыталась улыбнуться.

– А, да. Работы. Но знаете, – он понизил голос, – иногда в такие моменты, когда всё затихает, архив просыпается. Он не любит, когда его тревожат.

Он посмотрел на неё так, будто видел насквозь.

– Будьте осторожны с тем, что находите. Некоторые истории лучше оставить спящими. Они могут утащить за собой.

Он кивнул и ушёл вглубь коридора.

На улице уже смеркалось. Вереск тонул в сизых сумерках. Вероника шла, крепко сжимая сумку с папкой. В кармане ключ отдавал холодком в бедро, словно живой и бдительный.

Она теперь знала имя женщины из зеркала. Знала, что с ней, скорее всего, случилось что-то плохое. Знала, что кто-то пытался её предупредить. И знала про ключ, который надо искать у третьего станка в цеху №5.

Цех №5. Он, как и весь завод, был заброшен. Место, куда даже бомжи не ходили, потому что говорили, что там «нехорошо».

Она остановилась у своего подъезда. Окна горели жёлтыми квадратами. Где-то на втором этаже плакал ребёнок. Жизнь. Обычная, простая.

Она засунула руку в карман, сжала ключ. Металл слегка нагрелся от её ладони.

Город спал. Но теперь она знала – это был сон, полный кошмаров. И один из этих кошмаров, спустя сорок лет, выбрал её, чтобы наконец быть рассказанным.

Она вошла в подъезд. Запах духов уже выветрился. Но в лифте, который она теперь обходила стороной, зеркало тускло отражало пустоту. И в этой пустоте ей снова померещилось движение. Как будто кто-то, стоя за её спиной, смотрел вместе с ней. И ждал.