Читать книгу Лейтенант Степанов - Группа авторов - Страница 2

Война кончилась трое суток назад.

На вторые сутки смолкли последние, уже нестроевые выстрелы – кто палил в небо, кто по бутылкам. Теперь над восточнопрусским городком висела тишина. Густая, непривычная. Лейтенант Андрей Степанов сидел у раскрытого окна штабного домика и ловил себя на мысли, что оглох. Но нет – в ушах стоял звон. Высокий, назойливый. Отзвук четырёх лет. Он въелся в барабанные перепонки, как ржавчина в железо.

На столе стояла жестяная кружка – чай остыл, стал цвета грязи. Рядом лежала потрёпанная полевая сумка, из неё торчал угол последней карты. Секретность с неё сняли вчера. Отчёт о последних боях написан. Писать больше было не о чем. Правая рука, привыкшая к прикладу и телу раненого, лежала на столешнице тяжёлой, чужой.

Он полез в нагрудный карман. Не за фотографией – фотографии сгорели в печурке в первую мирную ночь. Не за партбилетом – тот всегда лежал отдельно. Там была бумажка.

Он вытащил её. Ветхий клочок, пожелтевший от пота, сложенный вчетверо. Разгладил сгибы грубыми пальцами – под ногтями всё ещё сидела фронтовая грязь, не сходившая с сорок второго. Шуршание бумаги прорвало тишину, как одиночный выстрел.

МОСКВА. ПЛАНЕТАРИЙ.

НА ЗВЁЗДНУЮ ПРОГРАММУ.

ОДНО МЕСТО. 16 АВГУСТА 1936.

Чернила выцвели, стали бледно-лиловыми. Он прикрыл глаза и прижал бумажку к переносице. Пахло пылью, махоркой, железом. И ещё – картоном. Тёмным залом. Холодком под куполом.

⸻

Холодок был настоящим.

Ему четырнадцать. Он стоит на эскалаторе, едет вверх из метро – первый раз в жизни. Москва. Каникулы у дяди-железнодорожника. Тогда он приехал с отцом. Теперь – один.

Город грохотал трамваями, но он шёл сквозь грохот, как сквозь шум. Искал одно здание. «Монастырь науки», как говорил отец. «Там, Андрей, всё небо, как на ладони». Емельян Иванович говорил и кашлял в кулак. Тогда кашель казался просто кашлем. Отца не стало год назад.

Планетарий встретил прохладным полумраком и запахом пыли. Он сел, оставив соседнее место пустым, и вцепился пальцами в бархат кресла. Свет погас.

И над ним – нет, вокруг – зажглись звёзды. Не точки – миры. Огненные вихри. Млечный Путь. Голос диктора говорил о бесконечности, о миллионах лет.

У Андрея перехватило дыхание. И сжалось в горле. Потому что в этой бесконечности не было отца. Того, кто должен был сидеть рядом и шептать: «Вон, видишь – Большая Медведица». Вечность оказалась чёрной и пустой. Она глотала всё – Заречное, мамин пирог, могильный холмик на окраине – и не возвращала обратно.

Он не заплакал. Когда зажёгся свет, он положил руку на пустое кресло, а потом быстро, украдкой сунул программку в карман. Не на память о звёздах. На память о том, что рядом никого нет.

⸻

ГРО-О-ХОТ!

Андрей дёрнулся, тело швырнуло от стола, рука сама потянулась к кобуре. Сердце колотилось, давило на рёбра. В глазах потемнело. Опять.

Но это был не обстрел. Это «студебеккер» влетел в кучу немецких ящиков на соседней улице. Грохот железа, треск. А потом – дикий, пьяный смех:

– Ура-а! Мать твою!

Он разжал пальцы, выдохнул. Стыдная слабость поползла от коленей. Война кончилась. А он – нет. Внутри жил отдельный зверёк, который не верил, что можно перестать ждать удара.

В ладони был смятый в комок звёздный билет. Звёзд больше не было. Над головой – низкое, серое, мирное небо чужой страны. Полуразрушенная черепица. И тишина, которая давила сильнее грохота.

Он разгладил бумажку, сложил и убрал обратно, к сердцу. Оно всё ещё билось, отбивая ритм прошедших лет.

За дверью раздался голос адъютанта – молодой, звонкий, ещё без фронтовой хрипоты:

– Товарищ лейтенант! К комдиву. По вопросу представления.

«Представления», – беззвучно повторил Андрей. Его представляли к награде. За что? За то, что другие легли, а он – встал?

– Сейчас, – отозвался он, и голос прозвучал сипло, будто он не говорил несколько дней.

Он поднялся. Суставы скрипнули. Старые раны – под лопаткой и в бедре – тянули, чуя погоду. Перед выходом он глянул в окно. Не в небо – во двор.

Там, среди развороченного кирпича, росла яблоня. Немецкая. Корявая, с одной обгоревшей веткой, но живая. На ней набухали почки – липкие, зелёные. Дерево как дерево. Пережило штурм.

Он вспомнил другой ствол – дуб на краю Заречного, в три обхвата, с дуплом, где в детстве прятал свои «секреты». И голос отца, спокойный, уверенный:

– Дерево, сынок, всё помнит. И засуху, и мороз, и удар молнии. Оно боль не забывает. Оно её в древесину превращает. В сук. В корень. Так и человек.

Андрей провёл пальцами по шраму на щеке – осколок, сорок второй. Поправил гимнастёрку, надел фуражку с выцветшим кантом.

Он и был этим деревом.

Вся война – каждый взрыв, каждый крик, каждый недописанный треугольник – сидела в нём, как годичные кольца. Превратилась в сучья. В корень. В память.

Он направился к двери – получать награду не за подвиг, а за то, что остался в живых.

Нёс в себе немые могилы тех, кто – не остался.