Читать книгу Илья - Группа авторов - Страница 2

Печь была тёплая, шершаво-белёная, с трещинками, в которые забивалась зола. На ней можно было лежать, можно было сидеть, можно было смотреть в потолок, где копоть собиралась в узоры, похожие на карты незнакомых земель. Он знал эти узоры наизусть. Если долго смотреть на один и тот же, начинало казаться, что он движется.

Он сидел здесь всегда.

Сначала его клали. Потом он научился сам подтягиваться локтями, поворачивать корпус, устраиваться так, чтобы не тянуло в пояснице и не ломило ноги. Ноги были чужими – тяжёлыми, непослушными. Они лежали, как вещи, которые забыли унести. Иногда он пытался пошевелить пальцами. Иногда ему казалось, что получилось. Потом боль приходила – тупая, вязкая, и он переставал.

– Не дёргайся, – говорила мать. – Хуже будет.

Он кивал. Он был послушным.

Днём изба жила своей жизнью. Кто-то входил, кто-то выходил, пахло дымом, кислой капустой, мокрой шерстью. Его обходили, как обходят лавку или кадку: не со зла, а по привычке. Иногда на него натыкались взглядом – тогда взгляд быстро отводили. Смотреть долго было неловко.

Он знал, как звучит жалость. Она говорила тише обычного, словно боялась спугнуть.

– Бедовый он…

– Бог дал – Бог взял…

– Может, отлежится…

Последнее говорили чаще всего. Это слово ему не нравилось. Отлёживаются после работы. А он не работал.

Дети заходили в избу шумно, как ветер. Сначала они пытались играть рядом, потом – мимо. Один раз его ровесник, рыжий, с обветренными губами, спросил прямо:

– А ты чего не встаёшь?

Он подумал и ответил честно:

– Не могу.

Рыжий постоял, посмотрел на его ноги и больше не спрашивал. Потом стал бегать мимо быстрее, как будто боялся, что «не могу» – заразное.

Отец приходил вечером. Он был высокий, плечистый, пах землёй и потом. Садился на лавку, долго молчал, глядя в пол. Иногда поднимал глаза и смотрел на печь – не на сына, а на печь, как на вещь, с которой ничего нельзя сделать.

– Как он? – спрашивал отец.

– Сидит, – отвечала мать.

Это было и вопросом, и ответом.

Он слушал разговоры взрослых. О войнах. О князьях. О том, кто с кем пошёл и кто откуда не вернулся. Эти слова летали над избой, как птицы, и никогда не садились рядом с ним. Он знал, что есть дороги, по которым ходят мужчины с оружием, и есть места, где решается что-то важное. Просто эти места были не для печи.

Иногда приходили странники. Они говорили громко, ели жадно, смеялись. Один, старый, с белыми глазами, играл на гуслях. Звук был тонкий, будто натянутая нить. Он слушал, затаив дыхание. В песне были люди, которые вставали, когда не могли. Были силы, которые приходили ниоткуда. Он не верил словам, но верил голосу – в нём не было жалости.

Ночью он долго не спал. Тело ныло, будто его медленно выкручивали изнутри. Он считал удары сердца, чтобы не думать. Иногда злился. Не громко – внутри. Злость была тёплая, как уголь, и от неё становилось легче. Он не знал, на кого злится. Может быть, на ноги. Может быть, на печь. Может быть, на себя за то, что ждёт.

Однажды утром он попробовал снова. Просто так, без надежды. Напрягся, задержал дыхание. В пояснице стрельнуло, в бёдрах потянуло, и он закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Ничего не произошло. Он выдохнул и рассмеялся – коротко, беззвучно. Смех был странный, как у взрослого.

Он понял тогда простую вещь: ждать – тоже дело. Если сидеть достаточно долго, начинаешь видеть больше, чем те, кто бегает.

В тот день в деревне появились чужие.

Чужих в деревне не любили, но не впустить – считалось грехом.

Особенно тех, кто шёл пешком и просил не ночлега даже, а просто тепла. Таких пускали по обычаю: отогреться, поесть, переждать. Не из доверия – из страха нарушить порядок, который старше любой деревни.

Мать впустила их молча. Отворила дверь, посторонилась, дала пройти.

Старцы ступили в избу тяжело, не оглядываясь, как входят туда, где им уже бывали рады и не рады одинаково. Они не кланялись и не осматривались – сразу прошли к теплу, к печи, будто знали, куда идут.

Только тогда один из них поднял глаза.

Взгляд был светлый и тяжёлый, как вода в колодце. Не любопытный, не жалостливый. Таким смотрят не на человека – на меру. Старец задержал глаза на нём дольше, чем позволяла вежливость, и не отвёл их сразу. Будто прикидывал, не сколько лет прошло, а сколько ещё выдержит.

Он не отвернулся.

Он уже знал, как отводят взгляд. Знал, как делают вид, что не заметили. Этот был другой. В нём не было спешки. И не было страха.

– Сидишь, – сказал старец негромко.

Это не было вопросом. И не было укором.

Мать замерла у двери, словно хотела что-то сказать и передумала. Отец поднял голову от лавки, но тут же снова опустил глаза. В избе стало тише, чем ночью. Даже печь перестала потрескивать, будто слушала.

Он кивнул.

– Давно, – добавил старец после паузы.

Он снова кивнул. Слова здесь были лишними. Всё нужное и так лежало на виду.

Старец посмотрел на его ноги, потом – на руки. На плечи. На спину. Взгляд двигался медленно, без суеты, как будто время для него шло иначе. Потом он кивнул сам себе, словно отметил что-то важное, и отвернулся.

Больше он на него не смотрел.

Старцы уселись у тепла, ели молча, не спеша. Говорили о дороге, о холоде, о том, где ночевали. Обычные слова. Но изба уже была другой. Не хуже и не лучше – просто не прежней.

Он снова смотрел в потолок, на копоть и трещины. Они были всё те же. Но теперь ему казалось, что узоры сдвинулись. Совсем чуть-чуть. Так мало, что никто бы не заметил.

Кроме него.

Он не знал, что это значит.

Он не ждал ничего.

Он просто понял: мир посмотрел на него и не отвернулся.