Читать книгу Ведьма участковый - - Страница 3

Квартира Клавдии Петровны Бессоновой находилась на третьем этаже панельного дома. Здание, видимо, возвели в год запуска первого спутника и с тех пор ни разу не вспомнили ни о краске, ни о штукатурке, ни о сантехнике. Лестничная клетка пахла кошачьей шерстью и остывшим борщом. Но под всем этим обыденным едва уловимо Варя ощутила и нечто другое: лёгкий, пряный аромат мяты.

Варя узнала сразу – домовая магия. И эта магия, хотя и пропитана усталостью, пахла уютом и преданностью. Тот самый домашний дух, который не купишь ни за какие деньги, но который очень легко потерять, если не холить его с уважением. По пальцам ведуньи побежали мурашки.

Мельников поднимался по лестнице быстрой, уверенной походкой, как будто уже знал, где и на каком пролёте скрипит ступенька.

– Готовьтесь, Самохина, – предупредил он, – Клавдия Петровна женщина эмоциональная. Будет жаловаться долго. Вы киваете, соглашаетесь, успокаиваете. Понятно?

– Ну-ну, – пробормотала Варя и машинально щёлкнула пальцами.

Она уже чувствовала, как в квартире за дверью висит недовольство… плотное, как туман. Не злобное, но упрямо-обиженное. И исходило оно не от хозяйки. А от «другого».

Дверь распахнулась, прежде чем они успели постучать. На пороге стояла миниатюрная, худая старушка в цветастом халате, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок под сеточку, и глазами, полными одновременно тревоги и решимости. Она тяжело дышала, словно только что выбежала из кухни, сняв с плиты тяжёлую кастрюлю.

– Наконец-то! – воскликнула она, хватая Мельникова за рукав. – А я уж думала, не дождусь! Заходите, заходите! Чай уже остыл!

В квартире было тесно, но по-домашнему уютно: кружевные салфетки на столе, фикус с пыльными листьями в углу, полки, заставленные баночками с вареньем, и на стене – чёрно-белая фотография мужчины в военной форме, с добрыми глазами и усами, как у Сталина. Воздух был тёплый, насыщенный ароматом корицы и мяты, и чего-то ещё – более древнего, волнующего.

– Вот, – Клавдия Петровна ткнула пальцем в сторону ванной, словно указывала на преступника, засевшего в засаде. – Сидит там. Уже второй день! Ни мусор не выносит, ни стиральную машину не запускает – заблокировал дверцу. Бельё в корзине гниёт! А я что? Я не виновата!

Мельников достал блокнот, по привычке открыл чистую страницу и постучал ручкой по бумаге – маленький ритуал, помогающий ему переключиться в режим служебного расследования.

– Клавдия Петровна, расскажите подробнее. Что именно происходит? – спросил он, уже настраиваясь на привычный формат «жалоба-уточнение–решение».

– Что происходит?! – она всплеснула руками, и в её голосе дрогнула обида. – Федюха бастует! Говорит, порошок не тот, носки не те, отпуск не дают! А я что, виновата?! Я ему и пирог пекла, и молоко каждую ночь оставляю. С белым хлебным мякишем. Всё равно не выходит! Даже смотреть не хочет!

Мельников на мгновение замер. «Федюха». Имя звучало как сказочное прозвище, но старушка произнесла его так, будто это был сосед по лестничной площадке или дальний родственник. Старший лейтенант слегка нахмурился, но тут же усилил контроль над мимикой. Не дай бог при стажёре показать сомнение.

– Федюха… – медленно повторил он. – Это ваш… социальный помощник?

Клавдия Петровна фыркнула так, будто он ляпнул нечто непростительное.

– Социальный помощник?! Как бы не так! Дождёшься от вас! – Она махнула рукой. – Да это же мой домовой! А чей же ещё?! Он у меня тридцать лет живёт! С мужем ещё дружил, царствие ему небесное. А теперь вот… – голос её дрогнул. – Взбесился. Или… обиделся.

Она опустила глаза, и Варя вдруг поняла: женщина не просто переживает из-за заблокированной машинки, она боится, что домовой уйдёт… боится остаться совсем одна.

Варя подошла к двери ванной комнаты.

– Можно войти? – спросила она у старушки.

– Да-да, идите! – махнула рукой Клавдия Петровна. – Только… аккуратно. Он сегодня злой. И фырчит, как мокрая кошка после бани.

Варя толкнула дверь.

Помещение было совсем крошечным: стиральная машина «Волга» 1987 года выпуска, раковина с облупленной эмалью, зеркало в паутинке трещин. Лампочка под потолком тускло мигала, видимо тоже была недовольна происходящим.

Но главным в комнате был он. На крышке стиральной машины, скрестив лохматые ручки на груди, сидел домовой.

Федюха был ростом сантиметров сорок, одет в потёртую жилетку поверх рубахи в клетку и штаны, сшитые из старой занавески. На голове – фетровая шапка-ушанка, скроенная и состёганная Клавдией Петровной из шляпы умершего мужа. Борода до колен, с проседью, как у старого мудреца. Глаза узкие, уставшие, полные праведного гнева… и глубокой обиды.

– Вот, – проворчал он не вставая. – Ведьма пришла. Ну и что теперь? Отчитывать меня будешь?

Варя присела на корточки, чтобы смотреть прямо в глаза домовому.

– Федюша, – мягко сказала она. – В чём дело?

Домовой фыркнул, и от его выдоха в воздухе мелькнула крошечная искра, едва заметная, но яркая.

– В чём дело?! Да в том, что я устал! – рявкнул он. – Тридцать лет работаю! Без выходных! Без отпуска! Без благодарности! А теперь ещё и сухим молочным порошком кормят – от него у меня всё внутри шерстью обросло! Я что, крыса какая? Я домовой! Я заслужил уважения!

– Клавдия Петровна тебя ценит, – осторожно возразила Варя. – Ты же знаешь. Просто она старенькая, с памятью плохо стало…

– Ценит?! – он вскочил и заходил по крышке машинки, топая ногами так, что лампочка под потолком закачалась. – Она стиральный порошок «Эконом-плюс» покупает! А я его ненавижу! Он пахнет, как будто мышь в стиралке сдохла! А я ведь в ней сплю! И носки! Старые, с дырками! А я что, не заслужил новых? Я дом охраняю! Я порядок навожу! Я её кота от мышей спасал – а он ведь ленивый, даже лапу поднять не хотел! А они ему чуть усы не отгрызли!

Он остановился, тяжело дыша, и вдруг голос его дрогнул:

– А когда кошелёк пропал… неделю искала… даже в полицию звонила… – он покосился в сторону двери. – А могла бы просто сказать: «Федюха, помоги». Но не сказала. А я… я всё равно достал. Из-под дивана. Пыль всю обнюхал, как собака. А она и не заметила… даже «спасибо» не сказала.

Варя молчала. Она знала: домовые не ждут бриллиантов или золота. Но им нужно признание. И одно простое слово: «спасибо».

– Ты прав, Федюша, – тихо сказала она. – Ты заслужил.

Федюха замер. И вдруг часто заморгал. Потом взглянул на Варю с недоверием, будто впервые за десятилетия услышал честную, неформальную оценку своего труда.

– Вот именно! – он ткнул пальцем в дверь. – А она что? Ничего! Даже не спросила, как я себя чувствую! А я ведь болею! От этого порошка! Горло першит!

– Я поговорю с Клавдией Петровной, – пообещала Варя. – Но тебе нужно разблокировать стиральную машинку. Договорились?

Домовой прищурился.

– А что мне за это будет?

– Новые носки, – без паузы ответила Варя. – Хлопковые, толстые. И порошок – хороший, импортный. Без запаха химии. И пирог со сметаной. Горячий. И никаких больше молочных смесей. Только нормальная натуральная еда.

Федюха задумался. Потёр подбородок, так что в бороде зашуршали крошки невидимой пыли. Глубоко вздохнул. С облегчением. Как человек, которому наконец-то предложили честный контракт.

– Ладно, – буркнул он. – Но скажи ей… пусть не забывает: если что не так, я уйду. К соседке. Та хоть варенье варит с душой. Уже три раза звала. Но я – преданный. Покойный Иван Петрович… мы с ним дружили, в шашки играли на поддавки. Он мне даже мёд на блюдечке с голубой каёмочкой ставил по ночам. И спал я тогда не в стиралке, а в гостиной на пуфике у батареи. А где сейчас батарея? Выбросила! И какой-то ящик-ветродуй повесила. Иван Петрович такого бы не допустил.

Он щёлкнул пальцами – и дверца стиральной машины с лёгким скрипом открылась. Затем домовой махнул рукой и исчез, растворившись в полумраке, как дым от потухшей свечи.

* * *

Пока Варя разговаривала с Федюхой, в комнате шёл свой, человеческий диалог.

Клавдия Петровна усадила Мельникова за стол, поставила перед ним чашку чая и тарелку с печеньем – старым, но всё ещё хрустящим.

– Пейте, Александр Васильевич, – заботливо сказала она. – А то вы всё по вызовам да по вызовам. Вы молодой ещё, а под глазами круги, как у совы.

– Спасибо, – вежливо ответил он, глотнув чая. Чай был крепким, сладким, с лёгкой ноткой той же мяты, что витала в воздухе. – Мы привыкли. Работа такая.

– Работа… – вздохнула она, присаживаясь напротив. – У моего Ивана Петровича тоже работа была… серьёзная. Сначала на заводе, потом в охране. – Она кивнула на фотографию на стене. – Видите? Красавец был. И строгий. Как вы.

Мельников покосился на фото, кивнул.

– Давно он…? – осторожно спросил он.

– Пятнадцать лет уже, – ответила она не глядя. – Ушёл зимой. Сердце. Лёг спать – и всё. А Федюха… – она тронула угол скатерти, – Я не знаю, как оно там у них считается, но муж говорил: «Пока Федя дома – дом стоит».

Она чуть улыбнулась.

– Иван-то Петрович сначала и не верил. Говорил: «Бабьи сказки». А потом как-то кошка наша на шкаф забралась, мяукать начала ночью. Иван ругнулся, встал, полез её снимать – а у нас провод возьми да и перегори, искры посыпались. Чуть пожар не устроили. – Она перекрестилась. – А утром в углу крошки аккуратно стопочкой. Это Федюха, значит, ночевал там, провод караулил…

Мельников слушал молча, но чуть сильнее сжал чашку.

– Вы его прям… как человека называете, – заметил он.

– А он и есть… ну, не человек, конечно, – поправилась она, – но… член семьи. Муж с ним в шашки играл. Ну как с ним? Сначала за себя ход сделает белыми, потом за Федюху чёрными. Да ещё и спорил с домовым, как будто и впрямь видел его. Я всё дивилась. И чай им ставила в две кружки. – Она усмехнулась. – Сама-то, может, я и не видела Федюху толком, но тенью, случалось, то там то здесь мелькнёт. И чувствовала: ходит, дышит, вздыхает. Когда Иван умер, я думала, уйдёт. А он остался. За домом глядеть. За мной.

Она виновато опустила глаза.

– А теперь обиделся. И я его понимаю. Старый уже, устал. А я всё прошу и прошу. То мусор вынести, то пыль со шкафов смахнуть… – она замялась. – Носки ему новые всё собиралась купить, да откладывала. Пенсия не резиновая. А надо было… раньше… уже зима не за горами.

Мельников подняпрягся – привычная схема «жалоба-симптом-диагноз» начала давать сбой. Всё это, конечно, можно было списать на одиночество и возраст, но… Но от того, как Клавдия Петровна говорила «мы с ним», по спине проходил странный холодок.

– Мы вам поможем с бытом, – сказал он, вернувшись к земному. – Я запишу, чтобы участковый заглядывал почаще. И соцработника вам подберём. Надёжного.

Клавдия Петровна кивнула, устыжённая и благодарная одновременно.

– Спасибо вам, сынок. Вы не думайте, я не сумасшедшая. Я просто… привыкла, что дома мы не одни. Там, где люди живут по-человечески, там и домовые остаются. А где ругаются и всё ломают – оттуда они уходят. А дом потом… – она неопределённо махнула рукой.

Из ванной в этот момент донёсся лёгкий щелчок – это открылась дверца стиральной машинки. И черз минуту Варя вошла на кухню.

Мельников стоял у окна, делал вид, что изучает двор: голые ветки деревьев, облезлую детскую площадку, старые «Жигули» под окном. Но Варя видела: его пальцы нервно постукивают по блокноту, а взгляд искоса соскользнул на неё.

– Ну? – спросил он оборачиваясь. – Что там?

– Всё в порядке, – спокойно ответила Варя. – Клавдия Петровна, вам нужно купить для Федюхи новые носки. Хлопковые, толстые. И порошок хороший, импортный. Без отдушек. И испечь пирог со сметаной. Горячий. И больше не кормите его молочными смесями, ему натуральная пища нужна. У него аллергия.

Старушка ахнула, прижав ладони к щекам.

– Он это сказал?! – прошептала она.

– Да, – Варя кивнула. – И… передаёт… то есть просит не забывать: он тоже в возрасте и устаёт.

Глаза Клавдии Петровны наполнились слезами.

– Ох, Федюшка… ну что ж ты молчал-то! Я б давно купила! Я же не знала… думала, ему всё равно, что носить… – голос её дрогнул.

Мельников покачал головой, пытаясь стряхнуть с себя странное ощущение: за несколько минут в квартире произошло нечто, выходящее за рамки «социальной работы с пожилыми». Он записал в блокнот: «Бессонова К. П. – жалоба на бытовые неудобства. Проблема решена. Рекомендовано: регулярные профилактические посещения, выделить соцработника для помощи в быту». Но в скобках – едва заметно, мельчайшим почерком – добавил: «Возможно, деменция. Взять на заметку и отправить к врачу».

Они попрощались и вышли из подъезда.

Небо серело, дождь моросил, словно плакал вместе со старушкой. Мельников молчал и всё так же шагал на корпус впереди Вари. Но когда до полицейского участка оставалось несколько шагов, он, не глядя на Варю, спросил:

– Самохина… вы правда верите, что там кто-то сидел?

Варя ответила не с усмешкой и не с вызовом, а с тихой грустью:

– А вы правда верите, что там никого не было?

Он открыл рот. Колебался. Вздохнул тяжело, словно признавал, что на этот вопрос у него пока нет честного ответа ни для неё, ни для себя.

– Рабочий день на сегодня завершён, – буркнул он наконец. – Я довезу вас вместе с вашим чемоданом до гостиницы.

Варя, устроившись на заднем сиденье полицейской машины, смотрела в окно на мокрые улицы Сивогорска – крошечный городок, где магия жила в каждом доме, но люди делали вид, что её нет. А участковые пытались втиснуть любое чудо в графу «бытовой конфликт».

– Ну-ну, – пробормотала она.

Мельников бросил на неё взгляд в зеркало заднего вида – лёгкий, почти незаметный.

И впервые за день уголки его губ дрогнули. Не в усмешке.

А в чём-то похожем на улыбку.