Читать книгу Ведьма участковый - - Страница 4

Следующие два дня в Сивогорске прошли с почти обманчивой тишиной: как перед грозой, когда воздух словно пропитан электричеством, а птицы замолкают без всяких прогнозов погоды. Ни пропавших носков, ни шепчущих теней в подъездах. Только обычные будни: споры между соседями из‑за посадок возле забора, потерявшаяся кошка, пара мелких краж и один конфликт за «чужое» парковочное место, решённый суровым взглядом Мельникова и одной фразой Вари: «Ну-ну».

Варя ходила с Мельниковым по участку, прислушиваясь к ритму города. Не к словам, а к тому, что между ними. Она замечала, как по ночам в некоторых окнах горит слишком холодный свет, как кошки в переулках следят за одним и тем же местом на пустой стене, как старые липы на улице Садовой шепчутся между собой в безветренную погоду. Город жил своей двуслойной жизнью: верхний слой – для отчётов, нижний – для магических тайн.

– Вот здесь живёт Семён Семёнович, – Мельников указал на двухэтажный дом с покосившимся забором и огородом, где картофельная ботва росла вразнобой, будто картофель сажали в состоянии лёгкого, но устойчивого опьянения. – Каждую неделю жалуется, что у него кто-то картошку выкапывает.

– И кто на самом деле? – спросила Варя прищурившись.

– Никто, – отрезал он. – Старик просто путает грядки. Старость не радость, Самохина.

Но Варя уже видела то, чего Мельников не замечал: вдоль забора – маленькие следы с острыми коготками, вдавленные в мягкую землю. Свежие. Лёгкие. Быстрые.

«Полевой, – подумала она. – Молодой. Наглый. И судя по всему, голодный».

Полевые – мелкие духи-негодники, обитающие в огородах и рощах. Не злые, но вороватые. Особенно если чувствуют, что хозяин не слишком уважает землю и воспринимает её бесплатным приложением к дачному домику.

– Может, стоит ставить ему молоко? – вслух предположила она.

– Кому? – нахмурился Мельников.

– Картофельному вору, товарищ старший лейтенант, – невинно пояснила Варя.

Мельников бросил на неё долгий, выразительный взгляд, в котором читалось: «Дурдом! Ну что за детсад присылают на стажировку?»

– Самохина… вы иногда говорите так, будто верите в сказки, – усмехнулся он.

– Иногда сказки могут многому научить, – уклончиво ответила Варя, пряча улыбку.

Мельников лишь покачал головой и пошёл дальше, а Варя едва успевала за ним.

«Ну и мужлан! – подумала она не без горечи, – Я для него просто пустое место, а не женщина в расцвете молодости».

В машине, по дороге на очередной вызов, у Мельникова неожиданно прорезалось воспитательное настроение.

– Раз уж вы у меня стажёр, – начал он, не отрывая взгляда от дороги, – послушайте краткую инструкцию. Земную. Без ваших… – он чуть поморщился, подбирая слово, – спецэффектов.

– Ну-ну, давайте, инструктируйте, – Варя щёлкнула пальцами и устроилась поудобнее в ожидании сухого напутствия.

– Первое, – он поднял палец, – участковый – это не только человек, который бегает по вызовам. Это человек, который знает свой участок. Кто у кого с кем спит, кто кому должен, кто где пьёт, кто кого боится. Это официально нигде не написано, но без этого работать нельзя.

– То есть сплетни – часть должностных обязанностей? – уточнила Варя.

– Негласная аналитика, – сухо поправил он. – Второе. Жалоба – это не всегда про то, о чём говорят. Если кричат про привидение, может оказаться, что человека просто некому навещать. Если ругаются из‑за забора – ищите, что у них там было десять лет назад, часто это затянувшийся конфликт на личной почве и забор здесь не при делах.

Варя кивнула. Это звучало вполне сопоставимо с теорией её «аномального» факультатива.

– Третье. – Он на секунду перевёл взгляд на Варю. – Никогда не спорьте с тем, кто уверен, что прав. Особенно со старушками и пьяными. Их нужно не переубеждать, а успокоить. Как вы сделали это с Федюхой… – он осёкся, будто сам удивился, что не просто признал домового, но и назвал по имени.

– Записываю, – серьёзно сказала Варя. – «С бабушками и пьяными не спорить. С домовым договариваться». Очень практическая наука.

– И последнее, – он вздохнул,– кого бы вы там ни видели – домовых, русалок, эхо —, в отчёт мы заносим то, что понимает начальство свыше и прокуратура. И ещё запомните – понятые у нас люди, а не полевые духи.

– Но вы же всё равно спрашиваете, правда ли я верю, что «там кто-то сидел», – мягко напомнила она.

Мельников чуть усмехнулся.

– Это уже не инструкция. Это… профессиональное любопытство, – признал он. – У вас своя правда, у меня – своя. До тех пор, пока обе не мешают работе, живём мирно. Как‑то так.

Варя посмотрела на него сбоку и подумала, что для человека, который «категорически не верит», он удивительно аккуратно обходится с нестандартными ситуациями.

* * *

День клонился к вечеру, когда в дежурной части раздался звонок. Мельников взял трубку, слушал молча, а потом поморщился так, будто услышал не просьбу, а угрозу личной жизни.

– Снова фонтан, – сообщил он Варе. – Да гори он пропадом! Теперь жалуются, что там по ночам поют. Мэрия требует урегулировать до Дня города. Через неделю торжественное мероприятие, а у них там… хоровой ансамбль.

Варя едва сдержала смех.

– Поют? В фонтане? – переспросила она.

– Так точно! Соседи не спят. Говорят, мурашки по коже. Некоторые даже плакали, – он скептически шевельнул бровью. – Поехали! Может, застанем их за репетицией.

Он сел в машину, завёл двигатель. Варя устроилась рядом, и они с рёвом мотора рванули сквозь сгущающиеся сумерки навстречу очередной «обычной» истории.

К фонтану подъехали в почти полной синеве. Площадь была пуста: магазины закрыты, редкие прохожие спешили домой, поджимая плечи от промозглого воздуха. Только фонари на столбах разливали тусклый оранжевый свет кругами, а фонтан тихо журчал, без своего фирменного «плюха».

И из воды доносилось пение. Три голоса – чистые, звонкие, без единого инструмента – сплетались в мелодию, от которой у Вари защемило в груди. Это был не просто звук, а память… Память о море, о луне над чёрной водой, об ушедшем времени, которое уже никогда не вернётся.

Мельников остановился.

– Слышите? – спросил он нахмурившись.

– Да, – ответила Варя, не отрывая взгляда от фонтана.

На каменном выступе сидели русалки. Рыжая с закрытыми глазами – в центре, она вела мелодию; худенькая подпевала высокими, дрожащими нотами; круглолицая держала ровный, земной бас, низкий и сильный, как корни дерева под водой. Их хвосты медленно двигались в воде, создавая рябь, от которой свет фонарей разбивался на тысячи мерцающих осколков.

Для Мельникова картина была иной: три девушки в мокрых платьях сидели на бордюре фонтана, опустив ноги в воду, и напевали красиво, но странно. Без слов. Только звуки, похожие на ветер над водой и далёкий звон колокольчика. Ничего сверхъестественного. Просто… необычно. Вокализ, значит.

– Это они так каждую ночь? – спросила Варя.

– Так точно! – Мельников вздохнул и направился ближе к фонтану.

Варя поспешила за ним.

– Девушки-гражданки! – окликнул он, стараясь говорить спокойно, но с авторитетом.

Пение оборвалось. Русалки одновременно повернули головы. Рыжая улыбнулась и что-то пропела. Звук был похож на смех, на плеск, на шёпот волн. Для Вари же в этом звуке слышалось не просто «ли-ри-ра», а очень конкретное: «Он снова здесь. И всё так же строг… Но какой хорошенький!»

Худенькая добавила (голос у неё был тоньше, тревожнее): «А с ним та же ведьма. Чужая ему. Совсем чужая. Но… своя… нам».

Круглолицая лишь вздохнула, и её вздох перевёлся Варе в отчётливое: «Какие милые… оба».

Мельников же слышал очередную мелодию без слов.

Варя ничего им не ответила, только чуть кивнула, это был знак для русалок: “Услышала, поняла, но обсуждать не будем”.

Мельников, ничего не подозревая, достал блокнот, стараясь не обращать внимания, как у него над головой на фонарном столбе щёлкнула лампочка. Между прочим, в третий раз за сегодня.

– На вас опять поступили жалобы, – сказал он строго, глядя на «девушек». – Ночное пение мешает жителям близлежащих домов. Прошу прекратить после десяти вечера.

Рыжая наклонила голову, как птица. Её губы шевельнулись: «А мы репетируем!»

– Что она сказала? – нахмурился Мельников, обращаясь к Варе. – Шепчутся, ничего не слышно из‑за шума воды.

– Говорит, они репетируют, – без паузы перевела Варя, – ко Дню города. Выступить хотят с песней.

Мельников нахмурился и поджал губы.

– Выступить? На официальном мероприятии? – уточнил он.

– Ну да! – Рыжая улыбнулась ещё шире. – Мы красиво поём. Правда, ведь?

Она посмотрела на Варю. Та кивнула. Не соврёшь – пели они действительно прекрасно.

– Вопрос не в том, красиво или нет, – Мельников с трудом отвёл взгляд от их глаз – слишком ярких, слишком… живых и… манящих. – Вопрос в том, что вы нарушаете тишину. После десяти вечера – запрет на громкие звуки. И это же вам не филармония.

Русалки переглянулись.

– А если мы тише будем? – осторожно забросила удочку худенькая.

– Намного тише, – уточнила круглолицая.

Варя перевела Мельникову их «коммерческое предложение». Он задумался. Впервые за время работы с Варей он чувствовал: это не хулиганы. И не простая шалость. Это что-то большее, хотя и непонятное. Но признать такое вслух значило подорвать весь фундамент собственного мировоззрения.

– Если тише, то ладно, – наконец сказал он. – Но если ещё одна жалоба…

– Протокол! – кивнула рыжая с лукавой улыбкой. – Понятно!

– И почему вы репетируете в фонтане? – вдруг не выдержал страж города. – Нежарко же. Зачем в воду лезть?

Худенькая хихикнула.

– Им здесь удобнее, – пояснила Варя.

– И романтичнее! – подхватила круглолицая.

Мельников кивнул, сделал пометку в уме «странные, но безобидные». Развернулся, чтобы уйти. Но Варя задержалась.

– Подождите, вы правда хотите выступить на Дне города? – тихо, чтобы не услышал Мельников, спросила она у русалок.

– Конечно! – глаза рыжей загорелись. – Мы хотим, чтобы люди наконец-то нас услышали. Настоящие наши голоса.

Варя внимательно посмотрела на неё. Русалка была молодой, слишком молодой, чтобы помнить старые истории про сирен, которым лучше не петь для людей «по‑настоящему». Люди, как правило, не прощают того, чего не могут понять.

– Хорошо, – наконец сказала Варя. – Но если что-то пойдёт не так, сразу прекращайте. Договорились?

Русалки закивали, как дети, которым выдали билеты в цирк.

– Договорились!

– Самохина! – окликнул Мельников с тротуара. – Идёмте уже!

Варя помахала русалкам и поспешила к машине.

– О чём вы с ними говорили? – спросил он, когда они сели.

– О репетициях, – уклончиво ответила она.

Мельников покосился на Варю.

– Самохина, вы странная.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Меня, вообще-то, Варварой зовут… если вы забыли. Или по отчеству – Варвара Ефимовна.

Он только крякнул. Завёл двигатель. Но уголки его губ заметно дрогнули.

«Ну-ну, солдафон», – подумала Варя.

За окном темнел Сивогорск. В окнах домов одно за другим зажигались жёлтые и оранжевые прямоугольники света. Где-то далеко, у фонтана, снова зазвучала тихая, тревожащая душу песня, но теперь почти шёпотом, почти молитвой.

Варя слышала её до самого отдела. Не столько ушами, сколько чем‑то внутри. И думала: «Если они запоют по-настоящему… по‑русалочьи, на своём языке, город не выдержит».

* * *

Утро следующего дня началось с нового вызова.

– Жалоба от гражданки Марии Петровны Соколовой, – сообщил Мельников, просматривая бумаги за столом. – Утверждает, что в её квартире поселилось привидение. Требует немедленного выселения.

Варя подняла взгляд от чашки мятного чая.

– Привидение? – уточнила она.

– Ага, – он скептически хмыкнул. – Судя по описанию, оно холодит воздух, смотрит недовольно и требует убрать собаку с его кресла.

– С его кресла? – Варя покосилась на Мельникова.

– Именно, – подтвердил он, надевая фуражку. – Поехали. Это будет… познавательно.

Мария Петровна жила на окраине, в частном доме с аккуратным садом, крашеными ставнями и геранью на подоконниках. У калитки их встретил доберман – чёрный, массивный, с умными, спокойными глазами.

Собака посмотрела на Варю и тут же легла, положив морду на лапы.

– Интересно, – пробормотал Мельников. – Обычно Рекс всех облаивает.

– Он умный, – ответила Варя и наклонилась погладить пса. – Правда, Рекс?

Доберман вильнул обрубком хвоста, будто ответил: «Я чувствую – вы не враг».

Дверь открыла женщина лет шестидесяти. Полная, с аккуратной причёской и взглядом, в котором тревога боролась с надеждой.

– Ой, полиция, наконец-то! – воскликнула она. – Заходите! Я уже не знаю, что делать!

Внутри пахло корицей, яблоками и… холодом. Не тем, что от кондиционера, а тем, что идёт изнутри.

– Вот, – Мария Петровна указала на кресло у окна. – Он там сидит. Постоянно. И смотрит так… будто я что-то натворила.

Варя прищурилась.

В кресле действительно кто-то сидел – полупрозрачный, сероватый, с суровым лицом и скрещёнными на груди руками. Мужчина средних лет, в домашнем халате, с седыми висками и знакомой складкой между бровями – такой же, как на фотографии со стены. Призрак?

Мельников, конечно, видел только пустое кресло.

– Мария Петровна, – осторожно спросил он, – а ваш муж… он жив?

– Конечно, жив! Типун вам на язык! – возмутилась она. – В Кисловодске он, в санатории! А этот… – она ткнула пальцем в кресло, – появился на третий день!

Мельников записал что-то в блокнот, но Варя уже подошла ближе к креслу.

– Мария Петровна, – спокойным ровным тоном сказала она, – это действительно ваш муж. Точнее, его эхо.

– Что?! – женщина вытаращила глаза.

– Эхо. Остаточная привязанность, – пояснила Варя. – Ваш муж очень любит это кресло?

– Ну… да, – растерянно кивнула женщина. – Тридцать пять лет после работы сразу в кресло.

– И ему не нравится, когда Рекс на него забирается? – уточнила Варя.

– Терпеть не может! Всегда ругался! – подтвердила Мария Петровна.

Варя кивнула.

– Вот. Когда он уехал, его привязанность к креслу не уехала с ним. Она… материализовалась. Это пройдёт, как только он вернётся.

«Призрак» в кресле медленно повернул голову к Варе. В его глазах промелькнула не злоба, а облегчение.

«Спасибо», – прошелестело в воздухе так тихо, что Варя едва услышала. Конечно, услышала только она.

Мельников молчал с непроницаемым лицом.

– Самохина, – наконец сказал он, – вы предлагаете мне записать в отчёт, что в доме материализовалась привязанность к креслу?

– Можно записать, – улыбнулась она, – что жалоба вызвана психоэмоциональной реакцией на отсутствие супруга.

Он задумался.

– Это звучит… почти научно. Но очень обосновано, – признал он. – Так и запишем.

Мария Петровна смотрела на кресло уже иначе.

– Значит, это правда Петрович? – с намёком на надежду спросила она.

– Его эхо, – осторожно уточнила Варя. – Не волнуйтесь. Как только ваш супруг вернётся – всё исчезнет.

Женщина вздохнула с облегчением.

– Ну слава богу. А то я уж думала, с ума схожу.

– И мы вместе с вами, – сухо поддакнул Мельников, но уже без привычного сарказма.

На улице он молчал до самой машины.

– Самохина, – наконец сказал он, заводя двигатель, – я не понимаю, как вы это делаете.

– Что? – искренне удивилась Варя.

– Успокаиваете людей. Они вам верят.

Варя пожала плечами.

– Я просто слушаю. И говорю то, что они хотят услышать. И то, что… правда, – добавила она спустя паузу.

Мельников посмотрел на Варю долгим, тяжёлым взглядом. И впервые Варя почувствовала: он уже не сомневается. Он боится. Боится, что она права и все его аккуратно выстроенные «галлюцинации, мошенничество и психические расстройства» придётся пересматривать.

– Вы хороший стажёр, Самохина, – сказал он вдруг.

– Спасибо. Варвара я. Варвара Ефимовна, – напомнила она.

Он усмехнулся.

– Ладно. Уговорили. Так и запишем. А я Александр Васильевич, – с улыбкой представился он, как будто Варя раньше этого не знала.

– Ну вот, не прошло и трёх дней, как мы заново познакомились, – засмеялась Варя.

Они сели в машину. День продолжался. Впереди – ещё вызовы, ещё странности, ещё магия, тщательно прячущаяся за фасадом обыденности.

И Варя вдруг поймала себя на мысли: «Сивогорск – это не ссылка. Это дом. Даже если пока временный».