Читать книгу ПРОТОКОЛ ТИШИНЫ. ПОДРАЖАТЕЛЬ - - Страница 7

Она вошла в оперативный зал так тихо, что я заметил её не сразу. Мой штаб кипел: на стенах висели фотографии двух свежих сцен и их архивные двойники, столы были завалены распечатками, а воздух гудел от низкого напряжения и запаха перегоревшего кофе.

Я поднял голову от сравнения протоколов, и она стояла уже рядом. Худощавая, в строгом тёмно-сером брючном костюме, с гладкой каштановой косой, уложенной в тугой узел на затылке. В руках она держала старомодный кожаный портфель, а взгляд её светло-серых глаз был спокойным и невероятно внимательным. Она осматривала комнату, как хирург – операционное поле.

– Старший следователь Стрельцов? – её голос был низким, ровным, без дежурной любезности. – Мария Семёнова. Профилировщик. Меня направили для консультации.

«Направлены». Гордеев не терял времени. Я кивнул, жестом приглашая её к свободному столу в углу, подальше от всеобщего внимания.

– Консультации по чему? – спросил я, когда она села, открыла портфель и достала блокнот и несколько закладок.

– По субъекту, известному как «Подражатель», – ответила она, не глядя на меня, изучая настенную галерею смерти. – И по субъекту, известному как «Кассир». Второй – ключ к первому. Но не в том смысле, в каком вы думаете.

В её словах не было вызова, только констатация. Это обезоруживало.

– Я слушаю, – сказал я, откидываясь на спинку стула.

– Кассир, – начала она, и её пальцы потянулись к фотографии его лица – того самого, выцветшего взгляда. – Эмоционален. Нет, не в бытовом смысле. Его эмоция – это брезгливость, переходящая в экзистенциальный гнев. Он воспринимал мир как какофонию, шумовой хаос. Его убийства – не месть, не сладострастие. Это акт эстетического очищения. Создание зон тишины. Он был… художником-мизантропом. В его ритуалах была ярость. Скрытая, но читаемая в выборе жертв, в перерезании горла после наступления смерти – как окончательный аккорд, ставящий точку.

Она говорила так, будто читала лекцию. Без тени сомнения.

– А наш нынешний субъект… – её взгляд перешёл на свежие, ужасающие своей чистотой снимки с пустыря и из парка. – У него нет ярости. Нет брезгливости. Здесь нет эмоции вообще. Есть лишь… скрупулёзность. Педантизм высочайшей пробы.

Она встала, подошла к стене и указала на фотографию чистого круга земли перед кустами.

– Это не ритуал. Это корректировка. Исправление «ошибки» оригинала. Он изучал дело Кассира не как последователь, а как… критик. Или реставратор. Он видит в этих убийствах не акт, а чертёж. План. И он этот план восстанавливает, делая его технически безупречным.

Лёд пробежал по моей спине. Она говорила то, что я лишь смутно ощущал, но не мог сформулировать.

– Вы утверждаете, что он не маньяк в классическом смысле?

– Он – перфекционист, – поправила она меня, возвращаясь к столу. – Его влечёт не смерть, а процесс достижения идеала. Идеальной копии. Кассир оставил после себя партитуру. Наш субъект хочет её исполнить. Но ему мешают живые музыканты – жертвы, которые могут фальшивить. Поэтому он сначала их «отключает», а потом уже расставляет по нотам. Это не священный ритуал. Это техническая репетиция.

– Зачем? – вырвалось у меня. – Какой в этом смысл? Слава? Вызов?

Мария на мгновение задумалась, её пальцы постукивали по блокноту.

– У Кассира был зритель – он сам, и, в конечном счёте, вы. У этого субъекта… зритель тоже есть. Но иной. Он доказывает что-то не нам. И не себе. Он доказывает это… Кассиру. Или его памяти. Он вступил в диалог с мёртвым художником. И говорит: «Смотри, я понял твоё искусство. Более того, я могу исполнить его чище, без твоих человеческих огрехов».

Это было чудовищно. И безумно логично.

– Значит, он знал его лично? Консультировал? Изучал?

– Не обязательно, – покачала головой Мария. – Достаточно было иметь полный доступ к материалам дела. Видеть не только официальные выводы, но и сырые данные, ваши рабочие гипотезы, ошибки на местах. Видеть процесс работы Кассира, а не только результат. Кто имел такой доступ?

– Очень узкий круг, – пробормотал я. И вспомнил пометки на полях. Волынский. – Вы говорите «профиль без лица». Вы не можете его описать?

Мария впервые за всё время встретилась со мной взглядом. В её глазах читалась не профессиональная отстранённость, а нечто иное – холодное сострадание.

– Я могу описать его мотивацию, а не внешность. Это мужчина, 30-45 лет. Высоко интеллектуален, вероятно, с техническим или аналитическим складом ума. Испытывает глубокую экзистенциальную тоску, чувство нереализованности. Он нашёл в деле Кассира структуру, смысл, красоту – то, чего не хватает в его собственной жизни. Он не сумасшедший. Он… заблудший. И опасный, потому что его цель абстрактна и недостижима. Он будет копировать все шесть дел. А потом…

Она замолчала.

– А потом? – настаивал я.

– А потом ему станет скучно. Или он решит, что достиг мастерства. И тогда он перейдёт к финальному акту. Который не будет копией. Потому что смерть Кассира – это казнь. Её нельзя воспроизвести буквально. Её можно только… интерпретировать. И он обязательно это сделает. Его целевая аудитория – не общественность. Это вы.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Я понял, что она права. Звонки, щелчки фотоаппарата в трубке… Он уже начал диалог.

– Что вы предлагаете? – спросил я, и в моём голосе прозвучала неприкрытая усталость.

– Во-первых, дайте мне доступ ко всему. К архивам, к вашим рабочим тетрадям, к личным заметкам. К тем вещам, которые не оцифрованы. Во-вторых, – она снова посмотрела на стену, – составьте график. Он работает по расписанию оригинала. У нас есть примерные даты и места следующих трёх убийств. Мы не можем их предотвратить – у нас нет ресурсов перекрыть весь город. Но мы можем быть там после. Буквально. Смотреть на то же, что и он. Искать не его следы, а… его взгляд. То, на что он смотрит, сравнивая.

Идея была жуткой. Стать тенью тени. Участвовать в его репетиции.

– И, в-третьих, – она закрыла блокнот. – Будьте осторожны, Виктор Александрович. Для него вы – не охотник. Вы – живой мост между ним и его кумиром. Самый ценный свидетель. И самая желанная мишень в его конечном сценарии.

Она встала, взяла портфель.

– Я начну с архива. Найдите мне всё, что касается людей, которые не просто изучали это дело, а погружались в него. Консультанты, эксперты, стажёры, даже уборщики, если у них был доступ.

Она вышла так же тихо, как и вошла, оставив после себя не шум, а новую, более чёткую и оттого более пугающую тишину. У нас наконец-то был профиль. Профиль без лица, зато с ясной, безумной целью.

И я понял, что Мария не просто помогает в расследовании. Она читает партитуру вместе с нами. И слышит в ней то, что не слышим мы – холодную, расчётливую ноту перфекциониста, который готов убивать во имя безупречности. А безупречность, как известно, не терпит свидетелей.

Особенно таких, как я.