Читать книгу Кровавый навет - - Страница 5

Светало. Колокола стоявшей неподалеку церкви Сантьяго возвестили о начале нового дня. Им подпевали Сан-Хуан и Санта-Клара. Вскоре грянули Сан-Сальвадор и Сан-Николас, а вдалеке отозвались Сан-Фелипе-эль-Реаль, Виктория и Буэн-Сусесо. К счастью, все они просыпались почти одновременно. В Граде было столько церквей, что, если бы они звонили по очереди, последние колокола возвестили бы наступление вечерней зари.

Алонсо Кастро открыл глаза. Сна как не бывало! Колокольни вели свою утреннюю перебранку, младший брат настойчиво требовал завтрака, так что спать было невозможно.

Все еще сонный, он повернулся на тиковом матрасе и заворочался под уютными одеялами, как вдруг дверь отворилась и спальню наполнил восхитительный аромат горячего шоколада.

За балдахином, защищавшим кровать от сквозняков, послышался голос Теодоры, служанки-галисийки:

– Доброе утро, Алонсиньо. Пора вставать.

Поставив поднос с шоколадом на стол, Теодора ударила кресалом о кремень и зажгла восемь свечей из белого пчелиного воска в бронзовом канделябре.

– И чего это они так полюбились твоему родителю? Вместо одной такой можно купить десяток сальных. Сколько раз твердила ему, что лучше их приберечь для торжественных случаев, а он – как упрямый толстосум: «Моя дорогая Теодора, сальные свечи истекают жиром и воняют свиным хлевом. Я не хочу, чтобы мой дом пах, как мясная лавка». Может, я прислуживаю в Алькасаре? Что плохого в мясной лавке? Многие с радостью бы вдыхали столь аппетитные ароматы!

Затем она подошла к роскошному письменному столу орехового дерева, установленному на основании в строгом кастильском стиле и снабженному черепаховыми колоннами, верхней балюстрадой с золотыми фигурками, двумя рядами выдвижных ящиков, четырьмя точеными ножками и металлическими ручками по бокам для удобства переноски.

В этот момент стол представлял собой нелучшее зрелище: ящики были выдвинуты, причем один вывалился совсем, а его содержимое рассыпалось по полу.

– Сколько раз я должна просить тебя наводить порядок перед сном? Разве можно оставлять вещи в таком виде? Ох уж эти избалованные молодые люди, ничего не ценят! Негодник Алонсо, слышишь меня? Ты должен заботиться о вещах, а не швырять их как попало.

Спрятавшись за драпировкой, скрывавшей ложе, Алонсо поднес к лицу подушку в тщетной попытке защититься от нескончаемой лавины упреков, которая обрушивалась на него каждое утро, превратившись в привычный ритуал. Сначала свечи, затем конторка, и вот настал черед одежды.

Теодора не обманула ожиданий.

– Сколько можно разбрасывать одежки? – ворчала она, раздвигая бархатные шторы оливкового цвета и отпирая ставни. – Неужто так трудно складывать вещи в ларь? Он что, украшение? Эх, да кого волнуют жалобы горничной! Молодой господин ведет себя так, как его милости угодно. Скинет с себя рубашку – и бегом по своим делам. Пресвятая Дева! Что за неуважение!

Из расположенного по соседству монастыря Санта-Клара доносился дразнящий запах крендельков. Стоило ставням открыться, как он проникал сквозь вощеную бумагу окон и, соединяясь с запахом шоколада, наполнял комнату ароматом, обезоруживавшим любого… Любого, кроме Теодоры, которая, вместо того чтобы с наслаждением вдыхать божественное амбре, зажимала нос, будто барахталась в болоте.

– Ох уж эти мастерицы, искушают весь приход! – ворчала она, разливая шоколад по чашечкам. – Ишь, расхвастались своими сластями! Подумаешь! Тоже мне хитрость – знай сворачивай тесто и обжаривай с двух сторон, про это еще римляне знали. А твой папаша их еще и нахваливает. Я вот пеку те же плюшки, и хоть бы кто меня похвалил!

После новой череды причитаний она встала перед кроватью, подбоченилась и принялась беседовать с балдахином: неизменный эпилог жанровой комедии, повторявшейся ежедневно.

– Алонсиньо, дорогой, давай по-хорошему? Избавь меня от дурацких хлопот, которыми ты досаждаешь мне каждое утро, и немедленно покинь кровать. Шоколад стынет, а Теодора закипает. Наверняка тебе понравится то, что я назвала первым, но советую избегать второго, в закипевшем виде я опаснее взбешенного цирюльника.

Не получив ответа, служанка обиженно засопела. Каждую ночь Алонсо зачитывался рыцарскими романами, которые ему украдкой одалживал учитель, и она была единственной, кто знал об этом увлечении. Если бы она наябедничала хозяевам, то избавилась бы от утомительного вытаскивания мальчика из постели по утрам, но ради любви к нему она помалкивала. Тем не менее неотложные кухонные дела часто заставляли ее идти против собственных чувств и делать ему строгое предупреждение.

– Алонсо! Немедленно вылезай, а не то к родителям прилетит ласточка и кое-что им нащебечет. Не хотела бы я быть в твоей шкуре, когда донья Маргарита обнаружит, чем ее сын занимается по ночам.

В тот же миг из-за занавесок показалась кудрявая голова. Искрящиеся зеленые глаза и ямочка на правой щеке улыбавшегося мальчика быстро смягчили гнев служанки.

– Неужели вы и правда откроете секреты вашего покорного слуги? Видите ли, моя любовь к вам…

– Любить-то ты любишь, да времени моего не жалеешь. Уж в этом ты преуспел! Боже правый! Немедленно вылезай из своего гнезда!

Алонсо соскочил на пол и лишь тогда окончательно проснулся.

Тринадцатилетний, он выглядел из-за высокого роста на все шестнадцать или даже семнадцать, и, хотя пока что был тщедушным, как многие подростки, намечавшаяся мускулатура и точеный силуэт предвещали стройную и внушительную фигуру. Благодаря привлекательному лицу, изящным манерам, галантному поведению и врожденной статности он излучал неповторимую ауру, которая ощущалась всеми и очаровывала многих.

Дрожа от холода, он обхватил руками туловище, прикрытое одной льняной рубахой. Несмотря на толстые гобелены, развешенные в большей части помещения для красоты и тепла, а также жаровню, где горел огонь с вечера до раннего утра, в комнате было так холодно, что, когда мальчик зевнул, из его рта вылетело облачко пара. Превозмогая холод, он опустился на колени и поцеловал руку Теодоры:

– Добрый студеный день, принцесса. Небеса, должно быть, скучают без своего самого прекрасного ангела.

– Вот же чертов цыпленок! – воскликнула Теодора, подавляя довольную улыбку. – Не успел отряхнуть скорлупу, а уже умеет ухаживать за дамами. Где ты выучился так грубо льстить, сорванец?

– В книгах, которые вы ругаете, – насмешливо ответил Алонсо, надевая хубон медного цвета, такие же бриджи и шерстяную ропилью.

– Я ругаю не книги, а чтение допоздна. Бог создал ночь для сна, а не для чего-либо иного. Отдых в лунные часы облегчает учебу в солнечные, и, если вы хотите знать столько же, сколько ваш отец, вам придется приложить много стараний.

– Неужели? Да я и без всякой учебы обвожу его вокруг пальца; по крайней мере, в шахматах. Вчера обыграл в трех партиях подряд.

– Глупости! – фыркнула Теодора, встряхивая простыни. – Не понимаю, какую прелесть находит столь здравомыслящий и образованный сеньор, как дон Себастьян, в этой пустой забаве.

– Шахматы не пустая забава, – возразил мальчик, надевая темные чулки в рубчик и черные туфли из кордована. – Они учат проявлять великодушие в бою и благородство, когда обрекаешь на смерть королей. На шахматной доске выковывается рыцарь чести, а я, Алонсо Кастро, считаю себя таковым.

– Ты не рыцарь чести. Ты глупыш! Оно и понятно. С одной стороны – учитель и его романтическими бредни, с другой – отец с его шахматами; такое любого собьет с толку.

– Ничего подобного! Всему, что я знаю, я обязан их урокам. Благодаря им я когда-нибудь буду носить фрезу, как настоящий ученый.

– Эта фреза тебе – как корове седло, – рассмеялась Теодора. – С твоими-то локонами, да еще и с эдаким воротником, будешь как пучок салата на ножках. От кого только тебе достались такие волосы? У дона Себастьяна шевелюра темная, пышная и гладкая, у доньи Маргариты волос золотистый, нежный, как ангельское крылышко, херувимчик Диего весь в мать, а у тебя вон какие угольные кучеряшки. Только взгляни! Под вихрами лица не видно, торчат во все стороны, как у бойцового петуха. А ну-ка поди сюда! Попробую тебя причесать. Если донья Маргарита увидит эти лохмы, я получу нагоняй.

– Ну вот еще! Я сам причешусь. Ты так дерешь гребнем, что это превращается в пытку!

– Тогда поторопись и первым делом поздоровайся с мамой. И предупреждаю, безобразник: веди себя послушно, иначе будешь не фрезу носить, а балду пинать. Не забывай, фреза – у молодцов, а простой ворот – у простецов: этим только кланяться да смотреть в пол. Впрочем, если ты и дальше будешь расти с такой скоростью, станешь на всех поглядывать сверху вниз. Будешь говорить на равных только с гигантами, которые не побоятся вывихнуть шею, глядя на тебя. И все-таки не могу понять, на кого ты похож. Родители у тебя среднего роста, а ты – как корабельная мачта.

Не обращая внимания на всегдашние замечания Теодоры о том, как он не похож на других членов семьи, со своими дьявольскими кудрями и необычно высоким ростом, Алонсо схватил шахматы, открыл дверь и, пройдя по коридору, стены которого были увешаны ценными полотнами, направился на помост для приближенных, где его ждала мать, – иначе говоря, в женские покои, куда входили только с разрешения хозяйки.

Помост представлял собой настил высотой в пядь, располагавшийся в одной из комнат, рядом с окном, так что хозяйка могла развлекаться, наблюдая за улицей из-за приспущенных жалюзи. Часто такой помост был окаймлен перилами и устлан коврами, на стены в зимнее время вешали плотные гобелены, удерживающие тепло, а летом – тисненую кожу, создающую прохладу.

Существовали помосты трех видов: для светских визитов, для чаепития и для приближенных. На первом дама принимала посетителей, на втором угощала их, а на третьем общалась с близкими. Желание женщины принимать посетителей на помосте для приближенных подразумевало особое доверие, а иногда являлось знаком расположения. Многие «светские гости» зачастую приобретали статус «близких» и оказывались в этом уголке дома, скрытом от посторонних глаз.

У богатых горожанок имелись все три помоста; у состоятельных, но не слишком – один или два; горожанки скромного достатка, проживавшие в однокомнатном домишке, ограничивались тем, что расстилали одеяло в углу у окна; нищие, у которых не было дома, а зачастую и одеяла, обходились без помостов, да и не мечтали о них. Не имея крыши над головой, они не занимались переустройством пола.

Маргарита Карвахаль, супруга Себастьяна Кастро и мать Алонсо, имела в своем распоряжении два помоста. Один располагался на первом этаже – там она принимала и угощала посетителей. Другой, предназначенный для близких, находился в ее спальне, и всходить на него дозволялось только мужу, детям и Теодоре.

Алонсо остановился перед дверью спальни, пригладил растрепанные локоны, поправил одежду и постучал:

– Можно войти, матушка?

– Входи, радость моя, – донесся изнутри нежный голос.

Мальчик вошел. Комната была невелика; здесь стояла жаровня для обогрева, в бронзовой курильнице дымился мускус, насыщая воздух благородным ароматом, двенадцатисвечный канделябр отбрасывал мерцающие тени, неторопливо и ласково побуждая человека стряхнуть остатки сна и начать новый день.

Толстые гобелены делили комнату на три части; на стене висело распятие, у подножия которого располагалась молельня Маргариты. Она состояла из алтаря, украшенного резными картинами на благочестивые сюжеты, свечами и множеством гравюр, и скамейки орехового дерева с подлокотниками и подставками для коленей, обитыми войлоком и обтянутыми красным шелком. Сбоку стоял буковый ларь, в котором хранилась одежда, чуть поодаль еще один – со скатертями, салфетками, простынями и изысканными предметами домашнего обихода.

В самом темном углу комнаты стоял стул с дырой в сиденье, предназначенный для того, чтобы справлять нужду. Подушка из дубленой кожи скрывала отверстие, а табурет, помещавшийся перед стулом, загораживал ночной сосуд.

Главным предметом в спальне была небольшая дубовая кровать под голубым бархатным балдахином, украшенным золотистой бахромой и такими же гардинами. Четыре матраса из тиковой ткани, уложенные друг на друга, делали ложе мягким, одеяла из овечьей шерсти согревали в осенние и зимние ночи, а многочисленные подушки в льняных наволочках позволяли отдыхать сидя. Отсюда и скромные размеры кровати: чтобы спать сидя, не требовалось много места. Эскулапы не советовали спать лежа, утверждая, что во время такого сна нарушается кровообращение, а также увеличивается риск проглотить язык и задохнуться. Кроме того, лежачий человек чересчур напоминает покойника, а тот, кто подражает мертвецам, может раньше времени оказаться на их месте.

Напротив кровати, на столе черного дерева, стояло венецианское зеркало в серебряной оправе, а вокруг располагался целый арсенал всевозможных дамских штучек: флаконы с апельсиновой водой, баночки с фиалковым маслом, стираксом и росным ладаном, миндальная паста, самшитовые гребни, иглы для прически, пастилки, выводящие неприятный запах изо рта, атласные ленты и щипчики для удаления лишних волос. На видном месте красовались два косметических средства, которые использовала каждая дама: сулемовая мазь из ртутного порошка для отбеливания кожи и румяна, которыми красили щеки, шею, верхнюю часть груди и все, что угодно, – некоторые сеньоры румянили даже уши.

Слева от туалетного столика, на тумбочке, располагались умывальный таз и зелено-белый глиняный кувшин талаверской работы, полотенце из голландского льна и фаянсовая мыльница, где лежали три наполовину смыленных куска венецианского мыла, благоухавшие лавандой.

Окно с жалюзи выходило на улицу, а перед ним возвышался помост для приближенных, на котором сидела Маргарита.

На двух стенах, примыкавших к нему, висели плотные холсты с изображением пасторальных сцен, сам же помост был устлан голубым ковром из Куэнки, на котором лежала россыпь подушек из красной парчи. Рядом стояли два обитых бархатом стула, столик орехового дерева и тумбочка, где Маргарита хранила четки, Библию и другие предметы повседневного обихода.

Поскольку помост был, по сути, небольшой комнатой, предметы вокруг него также были невелики, и их названия снабжались уменьшительными суффиксами. Изготавливать их было труднее, чем обычные, что повышало стоимость, а потому их называли «сокровищами для помоста».

Ведя себя подобно любой порядочной даме, Маргарита почти не выходила из дома и пребывала в уединении своих покоев. Там она читала, молилась, шила, ухаживала за Диего или развлекалась, наблюдая в окно за уличной суетой. Излишне говорить о том, что саму ее скрывали жалюзи: правила скромности предписывали закрывать окна решетчатой ставней, чтобы не заслужить презрительное прозвище «оконщицы». Известная песенка гласила: «Если красотка торчит у окна, хочет продать свои прелести она».

Несмотря на наличие двух стульев, Маргарита, в соответствии с давней мавританской традицией, сидела на полу, обложившись подушками и подобрав под себя ноги. Женщины Града были крайне привержены этому обычаю; вместе с запретом появляться на публике он породил выражение «домохозяйка с подвернутой ногой», которое широко распространилось и способствовало укоренению традиции.

Такой Алонсо и обнаружил Маргариту: правительница его королевства восседала среди подушек, скрестив ноги.

Она кормила Диего грудью, напевая галисийскую песенку Теодоры, которая очень нравилась малышу. Несмотря на то что матери младенцев, стремившиеся обойтись без кормилицы, становились жертвами многочисленных сплетен, Маргарита отказывалась передавать другим эту важную обязанность и стойко выдерживала нападки. В свое время она сама выкормила Алонсо, а теперь не желала отказываться от кормления Диего.

Она только что встала и была в исподнем: руанская рубашка, юбка по щиколотку, теплые шерстяные чулки, доходившие до бедер. На ногах у нее были совсем легкие домашние туфли, а поверх них – другие, более солидные, с прочной кожаной подошвой, защищавшей от холодных плит пола. Скромный наряд довершала фланелевая накидка, которая не только согревала кормилицу, но и предохраняла ее от посторонних глаз.

Алонсо завороженно смотрел на мать. И в роскошных нарядах, и в простом домашнем одеянии она казалась ему ангелом.

Из-под белоснежной токи[9], под которую были убраны золотистые волосы, длинные и гладкие, выбилось несколько прядей, подчеркивавших прелестный овал лица. У Маргариты были высокий лоб и точеный нос; выпуклые скулы не нуждались в румянах, глаза медового цвета излучали нежность, Когда она улыбалась, на правой щеке появлялась очаровательная ямочка, унаследованная обоими сыновьями.

– Что-то случилось, радость моя? – встревожилась она. – Почему ты на меня так смотришь?

– Ничего, матушка, – отозвался Алонсо, поднялся на помост и поцеловал ее. – Просто задумался. Доброе утро.

Маргарита вытащила руку из-под накидки и погладила его по лицу:

– Доброе утро, сокровище мое. Чем ты расстроил Теодору на этот раз? Ее крики были слышны даже здесь.

– Ничем, просто она привыкла так разговаривать, – пошутил Алонсо. – Должно быть, при рождении она проглотила горн, и, когда он звучит, весь мир затыкает уши.

– Такие дерзости не приличествуют воспитанному юноше, сынок, – строго сказала Маргарита. – Прежде чем идти в школу, извинись перед ней.

– За что? Уверяю вас, я ничем ее не обеспокоил.

– Насколько я понимаю, она ежедневно вопит до хрипоты, пока не вытащит тебя из постели. Чем объясняется твоя утренняя усталость? Если я узнаю, что ты посвящаешь свои ночи глупым шахматам, я тоже не стану молчать. И не вздумай морочить мне голову, как бедной Теодоре, ясно?

– Да, матушка, – пробормотал Алонсо, мысленно возблагодарив Диего, чье хныканье смягчило отповедь.

– Подай мне, пожалуйста, мантилью. Не знаю, в чем причина, но в детстве эта старая тряпка тебя успокаивала, и твой братишка с ней тоже ведет себя тише.

Алонсо спустился с помоста и взял кусок алой ткани. На мгновение он машинально уткнулся в нее лицом и вдохнул аромат. Затем протянул Маргарите:

– Он успокаивает, потому что его напитал ваш аромат.

– Экий ты льстец, – засмеялась Маргарита, потом завернула Диего в мантилью и удовлетворенно кивнула, когда его недовольное хныканье сменилось веселым лепетом. – Трудно на тебя сердиться. Ступай к Теодоре и извинись. И не забудь навестить отца. Он в кабинете.

– Незачем меня навещать, – отозвался Себастьян, заглядывая в спальню. – Как видишь, я здесь. Доброе утро, семья.

Себастьян Кастро был заметно старше Маргариты: худощавый мужчина среднего роста, с каштановыми волосами, густыми и прямыми, умным взглядом, ухоженными усами, кончики которых были закручены при помощи трагакантового порошка, благородной осанкой и учтивыми манерами. На нем были серый камзол и модная в те времена фреза, которую Алонсо намеревался носить в будущем: белая и накрахмаленная, она плотно облегала шею. На ногах – гранатовые бархатные сапожки на шнуровке, плотно облегавшие икры, весьма элегантные, но непрочные: для сохранности сверху на них были надеты эспадрильи того же цвета с шелковым верхом, представлявшие собой нечто вроде сандалий с тупым носком и без каблука: их пробковая подошва отлично защищала от дождя и снега.

– Доброе утро, супруг, хотя для вас уже наступил день: вы наверняка проснулись на рассвете. Что за срочное дело побудило вас подняться так рано?

– Ничего особенного. В конторе скопилось много работы, и я использую свою неизлечимую бессонницу, чтобы побыстрее с ней разделаться.

Отвечая на этот вопрос, он рассеянно наблюдал за тем, как Маргарита укладывает Диего после завтрака. Она завернула ребенка в несколько одеял, превратив его в кокон с глазками. Затем положила в узкую колыбель орехового дерева, туго перевязала и накинула сверху красную мантилью.

Зная, что Маргарита ненавидит любое вмешательство в свой материнский труд и не приветствует замечания, а тем более критику, Себастьян все-таки не удержался и высказался по поводу чрезмерного пеленания:

– Не слишком ли сильно вы его кутаете, дорогая? Не ровен час, задохнется.

Маргарита повела себя так, как и предполагал ее опрометчивый порицатель: презрительно заворчала.

– Вы намерены учить меня заботиться о сыне? Разве не так же поступают остальные матери? Нужно крепко пеленать сосунков, чтобы они не двигались, не сбрасывали одеяло и не повредили себе что-нибудь.

– Но вы не запеленали его, а связали!

– Сделайте милость, взгляните на своего первенца и скажите, задушила я его или, наоборот, великолепно справилась со своими обязанностями?

– Насчет «великолепно» готов поспорить, матушка, – буркнул Алонсо. – Иногда мне снится, что я похоронен под горой одеял и не могу вздохнуть. Кажется, теперь я понимаю, откуда взялся этот кошмар.

– В детстве ты не жаловался, плутишка: стоило мне отвлечься, и ты разражался таким плачем, будто я исчезла навсегда, – отозвалась Маргарита, а Себастьян захохотал. – Супруг, вы подаете ребенку дурной пример, смеясь в ответ на его бесцеремонные замечания.

Себастьян улыбнулся, поочередно глядя на возмущенного Алонсо, бранящуюся Маргариту и задремавшего Диего.

Домашний очаг наполнял его блаженством. Ему стоило огромных усилий создать его – пришлось как следует потрудиться. И по правде сказать, он не мог представить себе более удачного исхода.

Погруженный в воспоминания о прошлом, он вернулся к началу всего.