Читать книгу Полоса - - Страница 1

«Так, теперь ты у меня больше богати́ть не будешь», – с этой мыслью он завинтил крышку карбюратора и принялся устанавливать его на объёмистый V – образный мотоциклетный двигатель, мощности которого с избытком хватило бы на два легковых автомобиля. Этот двигатель был его гордостью: полгода он колдовал над ним, пока на порядок не превзошёл и без того незаурядные заводские характеристики мотора. И теперь пришло время «немного прикатать» его после финальных доработок.

Закрыв дроссельную заслонку, он ударил по кикстартеру, и тут же всё пространство гаража наполнилось резким вибрирующим звуком. Многократно отражаясь от стен и потолка, он полностью перекрыл голос Джима Моррисона, поющего из динамика про Riders on the Storm.

По мере того как двигатель прогревался, он приоткрывал дроссельную заслонку и вслушивался, как слабели холостые обороты, становился глуше, плотнее и благороднее рокот мотора; и вот уже на его фоне вновь можно было разобрать слова песни: «…killer on the road, yeah». Довольно ухмыльнувшись результату, он присел на седло, скрутил самокрутку и закурил. Дым доброго табака смешивался с неизъяснимо приятным, совершенно самобытным запахом разогретого моторного масла. Ещё раз мысленно пробежавшись по своему нехитрому скарбу, уместившемуся в две перемётные сумы, он оглядел гараж, бывший ему домом несколько последних лет, раздавил окурок и выехал. Ворота гаража так и остались открытыми, свет горел, музыка по – прежнему играла. Всё нужное он взял. И не собирался возвращаться.

Свет одинокой фары разгонял предрассветные сумерки, на фоне которых мрачно чернели уродливые очертания заброшенных заводов и фабрик старого промышленного квартала. Стая бродячих собак, напуганная шумом мотора, скрылась в слепой и глубокой арке. Поднимающийся ветер рябил смоляную воду в лужах и гонял сор по узким, лепящимся к стенам домов тротуарам.

Выехав на шоссе, он оказался среди многоэтажек спальных районов, которые чудовищным частоколом упирались в подбрюшье светлеющего неба. Аспидные и однообразно прямоугольные среди грифельно – серой пустоты, они казались миром, созданным богом – гидроцефалом, лишённым как воображения, так и какого – либо представления о разнообразии палитры и формы.

Он ехал прочь из этого города, где солнце так редко могло пробить завесу выхлопных газов, смога заводских труб и испарений многих миллионов тел. Он ехал навстречу поднимающемуся где – то там из – за горизонта восходу. Он ехал на восток.

Вскоре шоссе перешло в трассу. Потянулся унылый пригород. Стало заметно светлее. Остановившись у облитой ярким неоновым светом заправки, он залил полный бак и решил заправиться сам. Спешить было некуда. Да и не хотелось начинать такой большой путь, отсырев в утренних туманах – и так этого «удовольствия» впереди предвиделось с избытком.

Основательно и не торопясь позавтракав в бывшем тут же придорожном кафе, он вышел на улицу, скрутил «стременную» и, глубоко затянувшись, с удовольствием посмотрел на позолотевшее небо, по которому всё выше и выше карабкалось солнце. День разгорался! Впереди только он, мотоцикл и дорога.

Он не любил эти крупные междугородные трассы: прямые как стол, без поворотов и изгибов, с однообразными видами – они усыпляли. По такому безынтересному пути ему предстояло идти большую часть дня, зато потом дорога должна была перемениться. Ну а пока он, что называется, вкатывался, наслаждаясь свежестью утра и новизной ощущений, которую неизменно дарит начало каждого путешествия, пусть даже и по знакомому маршруту.

Первые часы пути он пребывал в счастливом бездумье, полностью уйдя в ощущения: постепенно разливающегося солнечного тепла, набегающего потока ароматов леса, травы и воды, ветра в волосах и приятной, отдающей в руль вибрации спокойно дышащего мотора.

Но вот незаметно для самого себя он в очередной раз задумался, от чего и к чему он идёт. Если совсем просто, то от действительности, которую не мог принять, к неизвестности. Но к неизвестности, дающей надежду. Едва он вступил во взрослую жизнь, как его научили отнимать её у других. Признавая убийство оправданным, он шёл на него легко. Не рефлексируя, но и не получая от этого удовольствия. Он был хорошим солдатом. И таково было его ремесло. По этому поводу он порой вспоминал эпизод из детства: омерзительно вихляясь всем телом, по земле ползёт вредная, как сказала бабушка, медведка – такая здоровенная тварь с недоразвитыми крылышками; он боится её, но ему надо вступить с ней в борьбу – потому что она вредная; тогда он берёт палку и давит её, покуда из надутого брюха не дрызгает жёлто – бурый крем; от гадливости передёргивает, мурашки бегут по затылку, но сразу становится легче – она больше не ползёт. То же и с людьми. Очень просто и эффективно. Главное – всегда быть в ладу с собой. А потом их роту предали, оставили подыхать на том горном перевале. И роты не стало. Его друзей не стало. Тогда он забрал жизнь у того, кто был за это в ответе. Правильно, конечно он всё правильно сделал. Но военный гарнизонный суд посмотрел на это иначе, и забрал у него в наказание восемь лет жизни, хотя вышел он только через десять – из – за того «инцидента» в колонии. Потом, уже на воле, был ещё один – случай, – однако ему повезло, и всё сошло с рук. И вот недавно назрело новое столкновение. Чтобы по – прежнему в ладу с собой жить в этом городе, ему пришлось бы пустить по Стиксу ещё нескольких, но он устал от этого. И слишком дорожил волей, чтобы вновь рисковать ею. Перебраться в другой город? Так там будет то же. Везде будет одно и то же. Он много думал об этом, и кое – что понял про себя. В этой «цивилизации» он чувствовал себя диким зверем, угодившим в зоопарк. Тут чуть что надо кричать «караул!» и убегать, а у него срабатывали другие рефлексы. Понял, что не знает над собой власти, кроме своей воли, и не признаёт никакого закона, кроме собственной совести. Звучит пафосно, но если поистине так живёшь, то становишься инороден, и тогда неминуемо остаётся лишь три пути: смерть, тюрьма или исход. Сейчас он шёл по третьему. Улыбнувшись своему выбору и чувствуя необычайную лёгкость на сердце, он с дурашливым видом затянул «born to be wild», прибавил газу и принялся выписывать «змейку».