Читать книгу Полоса - - Страница 4

Догорали последние языки пламени, когда она, переодевшись в сухое, вновь подошла к костру. Пришло время зайца. Торжественно и церемонно возложив мясо на костёр, она присела рядом с ним на ствол упавшего дерева. Он же курил и потягивал что – то из небольшой плоской фляги.

– Что там у тебя? И смотри не ври: я уже чую запах обезболивающего. Давай – давай, мне нужнее.

Передав флягу, он успел сказать лишь «только…»

– А – а – а! Как жжёт!

– …Губы, только береги губы. Это же ром.

– Мрак, сколько же здесь градусов! – откашливаясь, сказала она зашедшимся голосом. – Что это, говоришь, за пойло?

– Ром. Чистокровный восьмидесятиградусный ямайский ром. А ты как хотела – наследие лихих пиратских времён.

– Фу, какой крепкий, якорь мне в пучину! Я правильно ругаюсь по – пиратски?

– Словно выпускница академии пиратских наук.

– Нет уж, дальше ты сам это пей, свят, свят, свят, – но тут же она встрепенулась: – Ха, придумала, а мне мы сделаем коктейль! У меня как раз банка «Доктора Пеппера» в рюкзаке. Получится как в той песне…

Усевшись на прежнее место, но уже с банкой в руках, она продолжила:

– Ну и куда же ты едешь, если не секрет?

– Давай – ка сперва сделаем тебе лекарство – он же доктор. Вот, палочку возьми, размешай. На восток еду. Прямо на восток.

– Предлагаешь клещами из тебя тянуть? Ладно. Ну и что там, на востоке? Прямо на востоке?

– Ты права, извини, – ответил он, видимо смутившись, – я как – то отвык вот так с людьми говорить. Тем более с незнакомыми. Просто у меня в голове мой план хорошо укладывается, а если пересказать, то сущая глупость получится. Знаешь, я, как бы тебе…

– И пошли прелюдии. Всё, иду за клещами…

– Ладно, ладно! Только не клещи! Короче, если много – много дней ехать строго на восток, то однажды асфальт закончится, пойдёт грунтовка. И в том месте, где грунтовка перейдёт в тропу, начнётся Страна Гор и Лесов. Там непроездная глушь. Там нет людей: только звери, рыба и растения.

– И грибы.

– И грибы… тьфу на тебя! Вот там я и хочу пожить какое – то время.

– До конца отпуска?

– Слушай, а ты не пробовала хотя бы через раз язвить? – сказал он с усмешкой. – Не знаю. Насколько меня хватит. Может быть до холодов. Может быть до следующей весны. Может и навсегда. Я рассчитываю на последнее.

– М-да, интересно. А что ты будешь есть?

– Буду ловить рыбу и охотиться.

– У тебя есть ружьё?

– Нет, что ты! Ловить рыбу ружьём неудобно – у меня удочка. Ага, получила сдачи?! Это тебе за грибы и за отпуск. А для охоты у меня с собой лук.

– Что – то я его не заметила среди твоей поклажи.

– Он складной.

– Хорошо, что не надувной. Не с той связался, мальчишка! Кстати, сколько тебе? Я к тому, что тебе может пенсии не хватает, вот ты и решил…

Он думал пошутить насчёт того мужика. Что он, дескать, просто решил её придушить из – за вечных подколов. Но вовремя осёкся, и вместо этого ответил:

– Тридцать шесть. Ты смотри зайца – то не спали. Я не поеду нового сбивать, я уже выпил, ясно?

– Ну, ничего. Ещё покоптишь небо, – сказала она, переворачивая зайца на другой бок, – но, господи, какой же ты инфантил! Ты же сбежишь оттуда, как только у тебя зуб разболится. Не проще ли тогда как дауншифтер поселиться в какой – нибудь вымершей деревне и жить себе хозяйством: давить яйца из курей, чесать козу, извлекать корень их хтони? Ну и самогон варить, есесьно.

– Нет. Мне ближе охота. Когда или ты, или тебя. Это интереснее красношеей жизни.

– Иногда ты ешь медведя, а иногда медведь ест тебя, – сказала она с деланно серьёзным видом, но, не выдержав, залилась звонким смехом. – Смешно, честное слово! А вообще правильно, молодец! Если уж деградировать в социальном плане, то сразу лет этак на пятьдесят… тысяч. К корням, так сказать! Нет, ну что за день: то маньяк, то псих – одиночка… Ну всё, прости, я больше не буду, правда…

Глядя на её чистый, заразительный смех, он и сам расхохотался. Да так что не смог бы припомнить, когда ему было так легко и хорошо прежде. Она же всё продолжала смеяться, пока из глаз не потекли слёзы, и смех неожиданно не перешёл в столь же бурный плач. Она плакала навзрыд, по – детски. Пыталась остановиться, сдерживала дыхание… и не могла. И захлёбывалась.

Не зная, как она к этому отнесётся, он слегка провёл рукой по её всё ещё влажным волосам и осторожно пожал плечо: «Ну, ничего, ничего».

Она порывисто прижалась к нему, спрятала лицо на груди и, сотрясаясь всем телом, сквозь всхлипы проговорила куда – то в подмышку:

– Прости, я просто вдруг вспомнила, как он… я так испугалась… так больно!

– Всё, всё, обошлось. Лучше вон над костром поплачь – заяц пригорает. Видишь – ему ещё хуже приходится.

– Ну ты дурак, – послышалось из подмышки. Через минуту она вынырнула. С мокрым лицом, но уже вновь улыбаясь и вытирая слёзы.

– На вот, выпей, – и он протянул ей какую – то другую, пузатую флягу.

Вздыхая и шмыгая носом, она спросила:

– Ещё одно адово пойло?

– Вода! Ты ж из неё сегодня умывалась.

– Да? Не помню…

Она взяла флягу и принялась пить. А он подумал, что теперь из неё вышли и боль и страх. И теперь у неё всё будет хорошо. Он был абсолютно прав.

– Ну а почему ты́ меня ни о чём не спрашиваешь? – сказала она после некоторого молчания, уже успокоившись. – Я тебе так неинтересна?

– О чём, например?

– Например, как меня зовут. Например, что я здесь делаю. И так далее.

– Имя твоё мне неинтересно, это точно. С меня достаточно знать, что ты явно одна из дочерей Евы. А неинтересно оно мне потому, что с того момента как я сказал тебе первое слово, я понял, что всегда буду звать тебя Веснушкой. Или Весной – по торжественным случаям. Так что нравится тебе это или нет, а я всё это время называл тебя Веснушкой; только не вслух, а про себя. И дальше хочу звать так же. Титульное, паспортное имя – вещь довольно бестолковая. Оно почти ничего не может сказать про человека. Другое дело прозвище – зачастую оно как раз бьёт в десятку, отражая его суть. Ты Веснушка – потому что ты бурливая, яркая, живая, и к тому же у тебя ещё и веснушки. В этом плане индейцы правильно поступают, давая человеку имена на протяжении всей его жизни.

– А что, неплохо звучит – Веснушка, – мне нра. Необычно! Подлей – ка ещё пару капель рому старой морской кобыле… Ага, спасибо. А что насчёт…

– А насчёт того, как ты здесь оказалась, я тебе вот что скажу. Понимаешь, я не люблю задавать людям вопросы. Как правило, если человек хочет о чём – то рассказать, он делится этим сам. А я, – я просто делаю свои наблюдения и помалкиваю. Вот, опять – таки, например: я не большой знаток мод, но вижу, что на тебе качественная, а значит недешёвая одежда, лет же тебе не многим больше семнадцати; значит, ты из обеспеченной семьи; поэтому же институтка и поэтому же ещё не работаешь. А в одиночку никто автостопом не путешествует – особенно девочки, – потому что это попросту страшно. Значит, ты вдрызг разругалась с родителями и поехала, куда глаза глядят – лишь бы не быть дома. И денег у тебя почти нет, потому что если бы они были, ты бы, как привыкшая к комфорту, избрала бы иной способ путешествовать. И поссорилась именно с родителями, а не с мальчиком, скажем, потому, что ушла именно из дома. Когда враг снаружи, мы, наоборот, отсиживаемся под защитой своих стен. Сунь – Цзы… Словом, я не хотел тебя тревожить таким вопросом, чтобы нечаянно не напомнить о ссоре и других неприятностях.

– Институтка… Откопал же такое слово! Не будь я, действительно, образованной институткой, залепила бы тебе пощёчину. И поделом бы было, кстати. А так ты прав. Почти во всём прав.

И она рассказала ему, что родилась в семье врачей. Матери и приёмному отцу принадлежала сеть клиник, но чуть больше года назад мать умерла, и она унаследовала её долю в бизнесе. Отец же вскоре женился на другой, которая всего на пять лет была старше Веснушки. Довольно быстро мачеха добилась не только того, что заполучила долю отца, который остался лишь генеральным директором, но и стала давить через него на Веснушку, чтобы она перевела на его имя уже свою долю. Всё это время она пыталась его образумить, но он в своей страсти оставался не только слеп к аргументам, но и её обвинял в чёрной неблагодарности. Дескать, она ничего этого не создавала, это всё он, – а теперь мешает делу всей его жизни. Последняя их ссора, после которой она и ушла из дома, случилась из – за того что он заблокировал её банковский счёт, так как она ещё не достигла совершеннолетия, – чтобы ещё сильнее надавить на неё.

– И знаешь, что я сделала? Я выдала ему эту клятую доверенность, положила в рюкзак свою piggy bank и ещё кое – что по мелочи, и растворилась в тумане. Я знаю, чем всё кончится, и тысячу раз говорила ему об этом: эта шлюха, шагающая к успеху широко расставляя ноги, оставит его в итоге ни с чем. И мне больно смотреть на это. И горько оттого, что он попрекает меня неблагодарностью – я ж его, в первую очередь, защитить хотела. Но я поняла, что эта … не мытьём, так катаньем всё равно всё себе заграбастает. Ну а в августе мне исполнится восемнадцать, я смогу разморозить счёт, и этих денег мне хватит для начала новой жизни. Ещё документы из меда заберу – я на врача пошла учиться только из – за родителей. Так что перекантуюсь где – нибудь пару месяцев, а с сентября пойду в театральный. С детства мечтала быть актрисой.

– И вот мы подошли к главному: что ждёт тебя в том городе?

– В пригороде, точнее. Мне подружка разрешила на её даче пожить. Она всё равно на всё лето с родителями за границу укатила. И представляешь, какой был облом, когда я расколотила свою свинью, а там даже на автобусный билет не набралось. Тогда – то я и вспомнила, что последние свинские взносы делала в пятнадцать. Вот такой провал. Поэтому я и решила…

– Стать хичхайкершей.

– В точку!

Между тем, янтарные капельки жира с шипением падали на угли, сообщая пространству неповторимый аромат жареного мяса. Плотоядно поглядывая на дичь, Веснушка сказала:

– Слушай, тыкни его чем – нибудь острым.

– Не волнуйся, он точно уже мёртв.

– Дубина! Надо посмотреть, пропеклось ли мясо. Если крови нет…

– Знаю, знаю. Давай – ка ты лучше сама, – и он протянул ей свой жутковатого вида нож, – хочу посмотреть на тебя в деле.

– У – у, белоручка!

Поковыряв мясо, она официально – идиотским голосом объявила:

– Высокая комиссия полагает выбегайца достигшим нужных кондиций, и рекомендует его к применению в качестве пищи. Но только в этом качестве!

– Правильно ты в театральный засобиралась.

– А что?

– Реакция хорошая.

– Ну да, а то врачи все такие тугодумы, и не говори.

– Вот я и говорю – реакция хорошая.

Отмахнувшись от собеседника, она самозабвенно принялась за еду. Ухватившись пальцами за ножку, поминутно обжигаясь, она впилась в свою добычу зубами, но тут же с шипением отпрянула.

– Губы?

– У – у, – только и произнесла она, делая новую отчаянную попытку.

С трудом оторвав зубами исполинский кус, она принялась жадно жевать. По подбородку тёк сок. Пряча улыбку за своей порцией, он украдкой поглядывал на Веснушку и тихонько посмеивался.

– Я всё слышу, если что. Чёрт, в жизни не ела ничего вкуснее! Потрясающе! Не такой уж ты, выходит, и олух, что засобирался в свою дичь, если там ожидаются такие роскошества.

– Да, недурно вышло. Вся тонкость в том, что зайца нужно правильно задавить – чтобы желчь не разлилась и нутряной жир не расселся.

– Недурно? Это всё, что ты можешь сказать? А ну отдавай зайца – ты его недостоин!

– Это ты ещё морёного опоссума не пробовала… А если серьёзно, то есть мнение, что мясо сбитых животных и вкуснее и кошернее.

– Ну ладно, с вопросом о том, куда ты едешь, всё ясно. Но остаётся вопрос, откуда, или от чего ты едешь? О, и как тебя зовут.

– Я посмотрю тебя даже заяц не в силах остановить. Ну, слушай тогда…

Обходя стороной свою нулевую толерантность к врагам, он поведал ей краткую историю своих последних лет. Он с детства увлекался мотоциклами. С возрастом эта страсть только усиливалась, и однажды, когда это стало возможным, переросла в дело. Он за гроши покупал битые мотоциклы, кастомизировал их и продавал. Но уже за совсем другие деньги. Многим нравились его работы, и со временем он начал принимать индивидуальные заказы. Расширился, подтянул несколько толковых ребят в команду, и тут… Тут ему сделали предложение – «объединиться». Это означало потерять независимость. Никто и близко ему не угрожал, и даже условия предлагались хорошие, но узнав, что это за люди, он сразу понял, чем чреват отказ: «кто не с нами, тот против нас». Правда, у него ещё был вариант надеть цвета одного дружественного клуба, но это всё равно вело к тому же – к потере независимости. Ею же он дорожил больше, чем заработком.

– …Поэтому я и решил всё бросить и уехать: так не доставайся же ты никому!

– Не знаю. Я бы зарубилась на твоём месте, – проговорила Веснушка, обгладывая кость. – Нет, ну наглость какая!

– На своём месте ты в схожей ситуации отступила. Разница только в мотивах. Ты – из – за родственных чувств к отчиму. Я – от осознания бесперспективности противоборства.

– Переехал бы в другой город…

– Чтобы там всё повторилось через какое – то время? Мне показалось более интересным пожить иной жизнью.

– Ты так и не назвал своё имя.

– Я не настаивал на твоём, а ты не требуй моего. Сама что – нибудь придумай. Вон как я. Как его зовут, скажу – это Проходимец, – и он махнул заячьими оглодками в сторону мотоцикла, поблёскивающего фарами в свете догорающих углей.

– Ой, темнишь ты, Акакий, – сказала Веснушка, немного обидевшись. – Ты, случа́ем, не в федеральном розыске, а? – и она посветила ему в лицо фонарём своего смартфона.

– Так что же, Проходимца ты тоже сам собрал, или таким и нашёл на свалке?

– Что ты понимаешь в колбасных обрезках, женщина! Это Rat Look. Мой любимый стиль кастомов.

– Рэт.. как?

– Рэт лук. Или попросту – крыса. Крыса всегда выглядит так, словно это куча старого хлама на колёсах, которая вот – вот развалится, а по факту может дать прикурить.

– Если серьёзно, мне нравится. Он хоть и страшный, но красивый. Не знаю, как это ещё выразить. У тебя хорошие руки. А почему три фары?

– Фар только две – те, что снизу, ближний и дальний. А сверху это танковый прожектор. Улучшенный. Он для напоминания уж совсем зазевавшемуся водителю, что пора перейти с дальнего на ближний. Бывают такие мудаки… Ну и так, на всякий случай. В конце концов, Проходимец – мотоцикл Судного Дня.

Дальше он принялся было распространяться про другие стати Проходимца, и даже хотел рассказать не лишённую, на его взгляд, остроты историю своей борьбы с карбюратором, но быстро заметил, что его собеседница уже который раз прикрывает ладонью зевок.

– Что же, кажется, пора готовить ночлег.

– Ага. А то я удивляюсь, чего ты сразу палатку не поставил.

– Палатку?

Осознав весь скрытый трагизм прозвучавшего вопроса, она приблизила к нему своё лицо и, пронзительно заглянув в глаза, с расстановкой промолвила:

– Палатку. В которой все нормальные люди живут на природе. Чтобы под дождём не мокнуть. Чтобы всякие змейсы за шиворот не заползали. Чтобы комары не кусали. Палатку. Которую ты собираешься вытащить из своих сумок, правда?

– Да понимаешь, я как – то так привык…

–А – а – а! Господи, дай мне сил пережить этот день! Боже, за что?! Ну к чему ты привык?! Спать на сыром песке у воды? Или просто вот так, сидя? Или…

– Ладно, ладно. Пожалуйста, только не блажи. Сейчас увидишь. Может всё окажется не так уж и плохо, – и он почёл за благо скорее приняться за дело.

«Тоже мне, Беар Гриллс!» – услышал он вдогонку.

Через несколько минут вблизи обретшего новую силу костра был установлен вполне просторный, уютного вида одр. Покончив с этим, он тут же удалился в темноту. А Веснушка, не дожидаясь официального приглашения, наскоро переоделась в свою любимую леопардовую пижаму, с которой никогда не расставалась, и забралась в спальник. Половину неба над её головой закрывала могучая крона ясеня. Его молодая листва таинственно перешёптывалась на фоне доносившегося с озера акапельного лягушачьего хора. Потрескивал помолодевший, заново разгоравшийся костёр. И казалось, что поднимающиеся от него искры это семена звёзд, которым только предстоит взойти, чтобы украсить своим сиянием ночное небо. От всей этой красоты на душе у Веснушки было необычайно хорошо. Ей безумно нравилось всё вокруг, и больше всего – эта отчего – то удивительно комфортная постель. Но в этом она, конечно, признаваться ему не собиралась.

Едва она успела подумать, что «этого… как его?.. фу, даже имени его не знаю!» больно долго не видно, как он вдруг бесшумно материализовался из темноты в том месте, откуда она совершенно не ожидала.

«Чего пугаешь? Ты же вроде в ту сторону уходил».

В ответ он только молча пожал плечами и стянул сапоги.

Заметив, что он занят какой – то жвачкой, она сказала: «Чего это ты там жуёшь? Делись давай!»

Он же в ответ лишь поднял кверху указательный палец, призывавший к терпению, и скинул куртку. Затем он сплюнул свою жвачку на ладонь, низко наклонился над Веснушкой и приложил к её разбитому глазу тёплый и мягкий компресс.

«Утром откроется», – сказал он с какой – то особенно мягкой улыбкой.

Она смотрела на него. Его лицо было открыто. Глаза улыбались. И губы улыбались. И от губ пахло травой. Неожиданно для самой себя она схватила его за бороду, притянула к себе, быстро поцеловала и тут же оттолкнула.

– Горько! – сказала она.

– Горько, – согласился он. И медленно, бережно вернул её поцелуй. И стали два одной плотью.