Читать книгу Жизнь служанки-4. Взлёт - - Страница 3

Долог день до вечера, коли делать нечего, а дел у Мэри нет в кои-то веки никаких.

Какая из неё, однорукой, теперь камеристка?

Волосы госпожи одной рукой ни причесать, ни уложить в причёску не получится. Да даже платье госпожи ни погладить, ни развесить для проветривания или чистки не выйдет. От малейшего неловкого движения пламя острой оглушающей боли по всей руке от пальцев до плеча плещет, слезы из глаз выбивая. Сказано ей было не шевелить рукой лишний раз, она и старается, да нет-нет и забудешься.

После падения Мэри мало что помнила, такой острой была боль: увидела только тылы и юбки убегающих в панике служанок с малышами Беннетами на руках. Миссис Дарси прижимала к себе кроху Фицуильяма и судорожно его ощупывала, ища и не находя повреждений. Мальчик был абсолютно цел, чего о его защитнице сказать было нельзя.

Попробовала девушка рукой правой шевельнуть, чтобы встать с травы, да аж задохнулась – рукой-то и не пошевелить без боли. Поддерживая левой рукой пострадавшую конечность, кое-как взгромоздилась она сначала на колени, потом, путаясь в юбках, и на ноги встала.

Всегда опрятная, свеженькая, как персик, Мэри представляла собой зрелище жалкое и комическое. Чепец съехал на сторону и смялся, юбка и передник все в пятнах о травяного сока и земли, рукав платья практически оторван.

Стоит на ногах, как моряк у кабака, покачивается, и правую руку у груди баюкает. Кое-как доковыляла она до черного хода, на кухню ведущего – ну не ломиться же в таком виде через парадные двери, господ пугать – и без сил в кухне на лавку опустилась.

– Ох, миссис Смит, – повариха глянула с недоумением на такое непотребство, а после, как выслушала – с сочувствием. – Как же это пастушка угораздило, барана упустить совсем рядом с барчуками? Вот влетит ему от скотников, получит своё на орехи. А вам бы доктора, да не для нас он. Вы тут, в уголочке, миссис, присядьте, а я мальчонку за аптекарем пошлю. Он всякое лечит, авось, Бог даст, и с вашей напастью справится.

Врач господский не для слуг, его тоже срочно вызвали, чтобы маленьких господ осмотрел, да миссис Дарси дурно себя почувствовала: такие страсти ужасные на глазах леди происходят! Так что пользовал Мэри местный деревенский аптекарь.

Посмотрел аптекарь на опухшую руку с огромным синяком, почесал шевелюру, велел налить ей полный стакан виски или джина, что в кухне найдётся, а после велел срезать рукав платья, иначе до руки-то он и не доберётся. До слёз Мэри платья было жалко, но рука дороже, а после выпитого алкоголя и вообще слабость её одолела.

Ощупал мужчина предплечье девушки под цепким взглядом дворецкого и экономки, чуть надавил, что-то внутри звонко щёлкнула, а Мэри, не сдержав себя, заорала. Тут опытный костоправ плотно руку ей перебинтовал куском льняной ткани, хорошенько смоченной во взбитом белке, смешанном с известью. Обложил повязку колышками по всему обхвату от локтя до кисти и ещё раз обмотал тканью. А потом и вовсе руку с повязкою к корпусу девушки примотал плотно-плотно. И велел не трогать, пока смесь не застынет.

Осоловевшую, ослабевшую, от пота и слез мокрую Мэри увели служанки в её комнату. Раздели, обтерли тело губками и уложили в постель, укрыв теплым одеялом. Уже засыпая, почувствовала девушка тепло от грелки фаянсовой с горячей водой. На краю сознания мелькнула мысль, что такая штука только в хозяйской постели использовалась, а ей и не по чину такое иметь, да сил сопротивляться совсем не осталось.

Это миссис Элизабет Дарси, после капель, что ей доктор собственноручно в мензурку накапал, вспомнила о верной своей помощнице и горничной, к больной приставленной, строго наказала всячески за миссис Мэри ухаживать. И даже грелки своей не пожалела – для девушки в шоке болевом она сейчас куда нужнее. Сама она, ужасов натерпевшись, из детской уйти сил не находила, пока сама не задремала на детском диванчике, среди кубиков, детских шпаг и мячей.

Вот уж пятый день Мэри только и делает, что прогуливается в парке, греется на солнышке, ест много сыра по ведению аптекаря и понемногу приходит в отчаяние: коли так и дальше пойдёт, то откажет ей миссис Дарси от места, и что дальше?

И, как на грех, матушка захворала. И к ней с больной рукой не отправишься, и тут бездельничаешь. Со слов медика, придётся ей ходить с повязкой месяц, а то и два, при этом никакой работы, горничной или камеристке привычной, делать пострадавшей рукой пострадавшей нельзя.

Как же мечтала Мэри в этот момент того барана насмерть прибить и шкуру его пустить на коврик, да нельзя – живот на дурная хозяйская. Остаётся только смириться и ждать. Она и ждала. Жемчуг потихоньку, левой рукой сверлила, делала наброски будущих украшений и мечтала. Пока однажды, на исходе августа, не приехала к ней младшая сестрёнка, Генриетта. Оказалось, что в Меритоне вспыхнула дифтерия и .... Сироты они теперь. Ферма отошла брату, а жена его отправила к Мэри младшую сестрёнку, оставив в помощницах среднюю сестрицу и брата- подростка, всё помощники.

Плакали девчонки о горе своём неизбывном, да слезами горю не поможешь, надо жить дальше.

Сакральное место. Соловьёв перевоз

"Здравствуй, голубка моя!

Пишет тебе твой невенчанный пока супруг, ибо не могу я держать в себе всё, что вижу, а говорить о муках душевных, доктором испытываемых первому встречному – неправильно. Неведомо, как поймут, что услышат да как переврут потом. Так что ты у меня – единственная, кроме брата Андрея родная душа, кому не грех и пожаловаться на боль, раздирающую душу и сердце.

Машенька, хочу я тебе рассказать сегодня о Соловьёвой переправе, что на Днепре лежит у старой-престарой деревеньке Соловьёво. Не удивлюсь, коли тут ещё при Владимире Красно Солнышко обретался Соловей-разбойник.

А что? Места для него самые, что ни на есть, подходящие! Река Днепр, в обычном своём течении и глубока, и широка тут для переправы невероятно удобна, хотя течение её бурное. Тут бы разбойнику и поставить заслон, абы дать с проезжающих взимать. Да по документа, носит перевоз имя инженера, в прошлом веке придумавшего главные тракты щебнем отсыпать. Может правда, может, враки, а я – за совпадение.

Местные шутят, что испокон веку тут, на Старой Смоленской дороге, стоит их деревня, и столь же долго действует переправа. Днепр и дорога пересекаются тут удивительным образом – в виде креста православного.

Не стану врать, сколько веков или тысячелетий этому Посаду. Видал я и железные наконечники стрел на берегу, и каменные – в песке да гальке на берегу и части кольчуг, говаривали, находят, и неведомые поделки из камня, и мечи со щитами. А в домах мужиков деревенских собственными руками довелось потрогать польско-литовские якоря времён Смутного времени. 200 лет миновало, а они всё пользу приносят.

Через Соловьев перевоз переправлялось войско польского короля Сигизмунда. Так что с 1609 года перевоз этот – единственный путь к спасению как русских людей, так и захватчиков. В 1812 году здесь переправлялись через Днепр, как русские, так и французы: с боями отступали русские гренадеры, по пятам за ними шли войска Бонапарта. Паром был весьма маломощным, поднимал всего тридцать человек, а отступающих – тысячи.

Генерал Винценгероде потребовал от московского гражданского губернатора барона К. Аша скорейшего наведения дополнительной переправы через Днепр. Губернатор вызвал в Смоленск дворянина Ивана Николаевича Глинку, которому Винценгероде поставил жесткую задачу: за полтора – два дня построить мост. Иван Николаевич собрал крестьян из окрестных деревень и организовал работу: для закрепления моста из бревен нужны были якоря, и таковые нашлись во дворах соловьевских мужиков. Те самые якоря я и видал, душа моя!

Для ускорения переправы понтонными ротами были наведены еще три понтонных моста. Основные силы первой армии (командующий Барклай-де-Толли, твой знакомец) уже к вечеру 8 августа переправились через Днепр. И лишь казачий корпус Платова, являвшийся арьергардом армии, еще оставался на правом берегу. Вторая армия (командующий Багратион) 10 августа вела ожесточенный бой у Соловьевой переправы и даже захватили 21 трофейное орудие.

Но сколь кровавое это было действо, душа моя! Поверь, после Соловьёво воды Днепра на многие вёрсты стали алыми.Вместе с русскими войсками через Соловьеву переправу была переправлена Надвратная Смоленская икона Божией Матери Одигитрии. Прежде чем отправить икону из Смоленска с нею обошли весь город, беспрерывно служили молебны, причем все повторяли произносимые во время службы при чтении Евангелия слова: «Пребысть, же, Мариам с нею яко три месяца и возвратися в дом свой». Через три месяца, душа моя ясноокая, пройдя с русскими войсками поля сражений, огонь горящей Москвы и путь скорби, икона вернулась в Смоленск.

Не встречалась ли она тебе? Днепр и Богородица, великие воды и светлые женские души хранят землю русскую и нас, её защитников. Храни тебя Господь, душа моя!

Мечтаю увидеть тебя, утонуть в серых глазах твоих, на законных основаниях назвать тебя своею, твой Николай Арендт"

Жаль, что на этой стеле нет дат 1609, 1611, 1812, 1813…

Во время отступления от Смоленска в 1941-м ни о каком планировании речь не шла: паника и единственный понтонный мост. Более 100 тысяч человек погибло здесь. Точные цифры неизвестны – считать было некому. Узкий перешеек Соловьёва перевоза обстреливала фашистская артиллерия и авиация. Под ударом снова оказались беженцы и армия. Люди переправлялись на другой берег по "мосту" из тел погибших и утонувших. Знаменитое:"Переправа, переправа, берег левый, берег правый, снег шершавый, кромка льда. Кому память, кому слава, кому тёмная вода.." – это о ней "Василий Тёркин" и о ней Борис Васильев писал в мемуарах. Она прославила и генерала А И. Лизюкова, за оборону её в августе 41-го он был представлен к званию Героя Советского Союза. (Его именем названа улица в Воронеже, которую прославил одноимённый мультфильм).