Читать книгу Жизнь служанки-4. Взлёт - - Страница 5

Пусто и тихо в Пемберли в августе. Под руководством миссис Рейнольдс готовят на кухне чатни и варенья, сушат яблоки и груши, проветривают матрасы и постели, ремонтируют мебель. Пемберли готовится к осенним охотам, визитам гостей и первому Сезону мисс Джорджианы.

Июль был полон ярких впечатлений и новостей: день рождения маленького мастера Фицуильяма, рождение сына миссис Джейн, нападение агрессивного барана и герцогиня Баклю с её жемчужной лихорадкой. Сейчас всё стихло.

Господа уехали в поместье, купленное мистером Бингли для обожаемой супруги ещё в прошлом году. Гостили то в Лонгборне, то в Пемберли, то по России путешествовать изволили. А родился наследник – пора и домой, под родную крышу, своё гнёздышко вить миссис Бингли.

Перед самым отъездом миссис Джейн позвала Мэри составить ей компанию в прогулке, она ещё не рисковала после родов прогуливаться одна, а сестра была занята какими-то хозяйственными хлопотами.

Сидя на берегу пруда и любуясь игрой солнечных лучей в густой зелени деревьев миссис Джейн всё никак не решалась начать разговор.

– Вас что-то беспокоит, миссис Бингли, – Мэри, как хорошей служанке не следовало начинать разговор, но видеть мучения и смущение доброй госпожи было выше её сил. – Если я чем-то вызвала ваше или миссис Элизабет неудовольствие, вы можете прямо мне о том сказать.

– Ах, Мэри! Мы через столько приключений прошли вместе, что мне ужасно неловко начинать этот разговор, но сделать это необходимо.

Пемберли прекрасен и величественен, его история – это история пяти сотен лет английского владычества. Быть его частью – великая честь для любого англичанина и наверняка – тяжёлый труд. Мэри горько усмехнулась. Леди даже не подозревает, насколько тяжёл этот ежедневный непрекращающийся труд – держать в идеальной чистоте комнаты такого огромного дома.

Восхищаясь росписью потолка в Большой столовой, задумывается ли кто-нибудь из господ, каких трудов сто́ит оттереть копоть и сажу от камина и свечей со всех резных деталей стенных панелей, безделушек с каминной полки и того самого волшебного расписного потолка? Отмывать вручную, без песка и мыла десятки тарелок драгоценного расписного фарфора, серебряные приборы и тяжёлые медные кастрюли от ежедневных трапез. Чистить от воска и отполировывать пальцами подсвечники – подушечкой большого пальца чистится старинное серебро. Или натереть воском, смешанным со скипидаром, а потом отполировать все эти бесчисленные резные балясины на перилах бесконечных лестниц.

У горничных-бедняжек все пальцы до крови стёрты. А их в Пемберли пятнадцать человек! Ибо не 10, как в Лонгборне, а 300 комнат в Пемберли (В Лайм-холле их действительно 300!), треть из них – с каминами, а ещё огромная библиотека и оранжерея.

Все эти камины надо вычистить, золу и сажу вынести на задний двор, начистить решётки каминные, щипцы, кочергу, совок и ведёрко для угля, аккуратно "колодцем" сложить в них свежие дрова, в ведёрки добавить свежего угля. Протереть пыль, вычистить ковры, подмести пол, отмыть пятна с него. И так – ежедневно!

И все работы выполнять только тогда, когда в комнате никого нет. Стоит зайти в библиотеку, гостиную, будуар, курительную или бильярдную хозяину, хозяйке, их ребёнку или их гостю, служанке следует немедленно отвернуться к стене лицом, замереть или удалиться через заднюю неприметную дверь, специально сделанную для таких, как Мэри. Слуги должны быть максимально незаметны.

Миссис Дарси и сама-то врядли точно знает, сколько прислуги работает в поместье, включая прачек, конюхов, грумов, садовников, работников кухни. Откуда же это знать её сестрице? Но сказать такое простой служанке своей госпоже – неслыханная дерзость! А потому скромно потупившись и спрятав лукавый блеск глаз за ресницами, Мэри промолчала. Интересно, к чему миссис Джейн ведёт?

– Мэри, голубушка, ты даже не представляешь, какие душевные муки переживает Элизабет! Ей ужасно хочется отблагодарить тебя за спасение малышей от этого ужасного животного, но она в смущении. Вдруг предложенное вознаграждение оскорбит или унизит тебя?

– Благодарностью оскорбить невозможно, миссис Бингли. Во всяком случае, мне так кажется, – Мэри очень хотелось рассказать этой нежной и доброй женщине, вечно впитавшей в облаках и старавшийся найти оправдание даже самым несносным людям, о тех горестях, что испытывают простые люди.

Но… Сытый голодного не разумеет: никогда не поймёт её эта леди с ясным взором, не замутнённым сомнением: купить тёплую одежду или мешок муки на пару шиллингов еженедельного заработка. А Мэри ещё помнит, как каждый день бегала ночевать в родительский дом в дырявых башмаках и тоненьком плаще, продуваемом зимним ветром. Как искренне радовалась первому подарку из Лонгборна к Рождеству – это было поношенное зимнее платьице мисс Элизабет, башмачки, плащ из хорошей толстой шерсти и капор. Ей самой, тогда 10-лктней помощнице горничной, пришлось бы работать два месяца, чтобы купить все эти вещи, даже подержанными.

Мэри улыбнулась, вспоминая прошлое, заботливую матушку, доброго отца и смех, звеневший на их ферме вечерами. Ничего из этого невозможно вернуть, а значит, надо смотреть вперёд. У неё теперь на руках малышка Генриетта.

– Я очень беспокоюсь, миссис Бингли, что не могу исполнять свои обязанности из-за травмы, а ведь, вы знаете, я теперь ответственна ещё и за сестру. Прошу Вас, успокойте сомнения миссис Дарси, я искренне буду рада даже просто словам благодарности. Ведь я кинулась спасать не маленького господина, а просто крохотных деток, игравших на лужайке.

Через неделю после этого разговора мистер Дарси вызвал Мэри в кабинет, в котором присутствовал и мистер Беннет.

– Мэри, мы с Элизабет и мистером Беннетом перед тобой в неоплатном долгу – ценой своего здоровья ты их спасла от страшной участи. В знак благодарности прими от нас этот подарок – коттедж, – и он протянул девушке запечатанный пакет с документами на дом. – Ты вправе оставаться камеристкой миссис Дарси и сдавать дом в аренду или можешь жить в нём с сестрой. А пока выздоравливаешь, тебе будет обеспечен максимально комфортный уход.

Едва сдерживая слёзы, Мэри с глубоким книксеном приняла пакет и только у себя в комнате рискнула открыть его и прочитать. Это была дарственная на коттедж и полторы сотни акров земли – настоящее сокровище.

Гость незваный, гость нежданный

– Итак, друг мой, вы уже насытились? – Машенька умилением смотрела, как исчезают в изящной фигуре графа Толстого яства, на столе расставленные. А на столе лежал жулный автопортрет в акварели! Хулиган ещё и рисовал великолепно… Вот уже махнул рукой служке, велев уносить жалкие остатки былой роскоши, а сам смаковал чай, растворив в нём изрядную порцию малины с сахаром и рому плеснув.

– Не поверите, сударыня, первый раз так щедро привечают. Обычно гонят со двора.

– Ежели вы, сударь, так знакомства с хозяевами начинаете, как в моем дому, то и не удивительно, что хозяева вам не рады. Но каким вы тут судьбами, куда путь держите?

– Так к войскам, мадемуазель Джокер. Был у себя в имении под Нижним, на излечении. После Бородино ранение сильно докучало, так командование в отпуск и отправило. Как окреп, так и к войскам! Невместно в такие дни подполковникам дома на диванах отлёживаться.

– Вас же разжаловали, как мне помнится?!

– Вот и обратно пожаловали званием, как в 42-м егерский полк прикомандировали, а после и подполковником в 8-м пешем казачьем полку послужить довелось. Под Бородино ваш покорный слуга был ранен в ногу, довольно тяжело, и отправлен на излечение.

В Можайском гошпитале был положен на стол пред ясные очи Николая Федоровича Арендта. Кланяйтесь ему от меня и передайте, что век ему благодарен буду. Ваш суженый мне спас и ногу, и жизнь: вы знали, как ловко он пули из тела человеческого извлекает? Запустил в рану железку наподобие ваших рукодельных ножниц, покопался там, а потом предъявил мне шарик, едва ноги меня не лишивший.

Маше враз дурно стало, вспомнился тядёлый железистый запах, окружавший палатку, в коей оперировал Николеньку, когда она навестила его. Крики людей, которым на живую отрезали руки и ноги – единственным болеутоляющим была водка и она же – обеззараживала раны. Крик и стон нечеловеческий стоял над Можайском, и смрад от гниющей плоти. Закружилась у Марьи Яковлевны голова, выступил на высоком лбу холодный пот от одного только воспоминания. А этот невозможный человек прошёл через это чистилище и выжил, и сохранил чувство юмора и умение улыбаться.

– Выпейте, сударыня, вам сейчас эта рюмочке нужнее, чем мне, – и он пододвинул к Маше свою рюмку с рябиновкой. – Вижу, что для вас гошпитали наши не прошли бесследно. Для вас, милый мой маленький любопытный нос, я расскажу другую байку.

Попал я в плен в французам в первые дни августа. Стояла жара, пить было нечего, вода кругом дурная и сон (будем так считать) меня сморил в тени берёзы. А тут сыграли отступление, которого я не услышал за беспасятством. Увы, дизентерия не щадит в войсках никого. Ослабевшего, меня приволокли в лагерь французский, где отменным бургундским доктор меня живо на ноги поставил. Насколько хорошо их питьё, настолько рацион армейский дурен, но я вспомнил ваши проказы, милый друг, и начал действовать.

Заполучив в плен представителя знатнейшей в России семьи, французы радовались недолго… Я шлялся по французскому лагерю где хотел. Никто меня не охранял – я же коменданту лагеря честное слово дал, что не сбегу. А граф я, или не граф? Куда бежать-то, коли рекогносцировка неизвестна?

Французские офицеры были в восторге: такую колоритную личность, как я, ещё поискать, не правда ли? Одни татуировки с Маркизских островов чего сто́ят. Одним словом,ваш опыт втуне не пропал: выпивка и карты сделали своё дело.

Через неделю явившийся с проверкой Бонапарт обнаружил, что лагерь превратился в притон. Офицеры пьют, не просыхая, и играют в карты. Причем, именно пленному графу Толстому, рядовому 42-го егерского полка, почему-то постоянно проигрываются в пух и прах.

Федор Иванович, тридцатилетний шалопай, дерзко встряхнул своей буйной кудрявой головой.

– Наполеон разгневался, ногами своими закопал, запыхтел, как злой ёж и на высоких тонах потребовал объяснений у коменданта. – Что, собственного говоря, происходит в военном лагере? Суть объяснений коменданта свелась к следующему: дескать, всему виной пленный офицер российской армии, из самых знатных аристократов империи, сам граф Толстой, совершивший кругосветное путешествие, которого под честное слово, оставили в лагере в надежде на выкуп.