Читать книгу Под пеплом вечности. Том 1 - - Страница 3

Глухой рёв двигателей транспортного вертолета заполнял кабину, пытаясь вытеснить саму возможность мыслить. Майор прикрыл веки, пытаясь заглушить этот навязчивый, монотонный гул, но его ритм был неумолим. Он отстукивал в висках одно и то же, сливаясь с биением сердца: Ельчин. Пилот. Оценить. Завербовать.

Слова генерала Молотова, произнесенные накануне в строгом кабинете, тоже жгли изнутри, как раскаленная игла. «Твое представление о возможном и невозможном начнёт трещать по швам». Что он имел в виду? Новейшее оружие? Секретные разработки? Или нечто, бросающее вызов самому здравому смыслу? Комаров, человек, привыкший к четким, осязаемым параметрам противника, впервые чувствовал себя слепым, идущим на звук в абсолютной темноте. И эта слепота злила его куда сильнее, чем открытая угроза.

Он глянул в иллюминатор. Внизу, под свинцово-серой пеленой облаков, медленно проплывало бескрайнее поле Финского залива. Вода казалась неподвижной и тяжелой, словно расплавленный свинец. Где-то там, в этой холодной пустоте, дрейфовал его пункт назначения.

«Адмирал Нахимов» возник из-за линии горизонта внезапно, как стальной мираж, рожденный туманом и морской дымкой. Сначала это была просто серая громада, но с каждым мгновением она обрастала деталями: угловатыми контурами надстроек, крошечными точками самолетов на палубе, которая с этой высоты казалась спичечным коробком. Величественный и пугающий в своем молчаливом дрейфе, авианосец был окружен роем эсминцев, которые на его фоне казались игрушечными. Вертолет затанцевал на порывах ветра и пошел на снижение. Через несколько минут Комаров, оглушенный сменой давления и пронзительным воем сирен, уже стоял на раскаленной от работы двигателей полетной палубе. Ветер гулял по ней, принося соленый, острый запах моря и раскаленного металла.

– Майор Комаров? Лейтенант Спицын. Капитан уже ждет вас.

Молодой офицер отдал честь с той вышколенной, до автоматизма, точностью, что сразу выдавала службу на флоте. Комаров молча кивнул и, не говоря ни слова, последовал за ним. Его взгляд, привыкший сканировать местность, скользнул по слаженной, кипучей суете палубы: матросы в разноцветных куртках, снующие как муравьи, техники, облепившие стальные птицы, пилоты в ярких жилетах – весь этот сложный, отлаженный механизм работал без единого сбоя. Здесь царил понятный ему порядок. Порядок, который, он чувствовал костями, вот-вот будет взорван.

Капитанский мостик встретил его прохладой кондиционированного воздуха и приглушенным, деловым гулом многочисленных приборов. Капитан, мужчина лет пятидесяти с лицом, прожженным морскими ветрами и непогодой, словно старый дуб, стоял спиной, изучая радарные карты на главном экране. Он обернулся на шаги. Его глаза, узкие и пронзительные, цвета морской волны, мгновенно, с профессиональной точностью, оценили Комарова, с головы до ног.

– Капитан первого ранга Топасев. Добро пожаловать на борт, майор. – Его рукопожатие было твердым, как баранка штурвала. – Рад видеть представителя… высшего командования. Хотя повод, полагаю, не из приятных.

– Благодарю за прием, капитан. Мой визит касается лейтенанта Павла Ельчина. Срочный перевод.

– Понимаю. – Топасев жестом пригласил к картам. – Распоряжение я получил. Оказывать полное содействие. Ельчин сейчас готовится к боевому дежурству. Парень талантливый, один из лучших. – Капитан бросил на Комарова тяжелый, изучающий взгляд.

– Когда звонят с такого уровня… это о многом говорит. Надеюсь, он справится с задачами, которые у вас там, в «КРИЗИСе». – Он произнес название с легкой осторожностью, давая понять, что знает его лишь, по слухам.

Комаров внимательно посмотрел на капитана. Тот явно пытался аккуратно «прощупать почву», перед тем как отдать ему своего человека. Можно понять.

– Я не уполномочен обсуждать специфику заданий, товарищ капитан. Мне нужен лейтенант. Сейчас.

– Как скажете, майор. Смирнов, пригласи сюда…

Внезапно по мостику прокатилась резкая, режущая уши сирена. Багровый свет аварийных ламп залил помещение, окрасив лица офицеров в зловещие, инфернальные тона. Спокойствие сменилось мгновенной, отточенной мобилизацией.

– Доклад! – бросил Топасев, его поза стала жесткой, как натянутая тетива.

– Две воздушные цели! Рапторы, шведские! Приближаются к нашим водам! Пересекут границу через восемнадцать минут!

– Боевая готовность номер один! «Коготь», «Клык» – на взлет! – скомандовал капитан, и мостик взорвался голосами, отдающими приказы.

Топасев повернулся к Комарову. В его глазах читалось не раздражение, а тяжелая уверенность.

– Кажется, майор, вам представится шанс лично оценить нашего орла в его естественной стихии.

***

Павел стоял на краю палубы, ощущая под ногами лёгкую вибрацию стальной громады в десятки тысяч тонн. Закат пылал на западе, окрашивая небо в пронзительные, багровые и золотые тона, отражаясь в миллионах бликов на неспокойной воде. Он всегда любил эти минуты перед дежурством – последние мгновения тишины перед возможным хаосом, когда можно было почувствовать себя не просто винтиком, а частью чего-то большого.

Его мысли были далеко. Он вспоминал свой долгий, тернистый путь сюда, в элиту морской авиации. Вспоминал скептические, колючие взгляды сокурсников, за спиной шептавшихся о том, что его успехи – лишь заслуга влиятельного отца. Эта мысль по-прежнему была занозой в сердце. Он рвался в небо не для галочки в личном деле, а, чтобы доказать – его место здесь заслужено потом, кровью и бессонными ночами, проведенными у тренажеров, пока другие отдыхали.

Но сейчас, глядя на бескрайний океан, им овладевала новая, космическая тоска. Звезды, одна за другой проступающие в темнеющей, бархатной вышине, были для него не просто холодными огоньками, а точками на карте будущего маршрута. Он мечтал о космосе с той же страстью с какой когда-то рвался на палубу авианосца. И теперь, когда весь мир говорил о «Героне», эта мечта обрела новую, жгучую актуальность.

Сигнал тревоги вырвал его из грёз словно удар током. Резкий, пронзительный вой сирены разрезал вечерний покой. Сердце забилось чаще, не от страха, а от знакомого, мощного выброса адреналина – чистого, как горный воздух.

– «Коготь», «Клык», на взлет! Немедленная готовность!

– «Коготь» понял! – Ельчин рванулся к своему Су-87, его тело, опережая сознание, уже жило в ритме боя, каждая мышца была напряжена и готова к действию.

Рядом бежал его ведомый, Иван Торбеев. Они обменялись короткими, почти незаметными кивками – слова были лишними. Их слаженность была отточена в десятках учебных боев до состояния почти телепатии. Через минуту Ельчин уже втискивался в тесный кокпит, его пальцы привычно скользили по тумблерам и кнопкам, запуская сложный, отлаженный танец предпусковых проверок. Гул запускаемого двигателя стал биением второго сердца, мощным и уверенным.

Взлет был стремительным и яростным. Оглушительная мощь двигателя вдавила его в кресло, а через секунду палуба авианосца осталась далеко внизу, сменившись бескрайним куполом неба, окрашенного в цвета заката. Радиоэфир заполнился сухими, лаконичными докладами.

– «Коготь», на двенадцати часах, высота восемь тысяч. Два Раптора. Идут плотным строем.

– Вижу, – спокойно, почти лениво ответил Ельчин. – «Клык», ты справа. Работаем на выдавливание. Покажем гостям, где проходит красная линия.

Истребители сошлись в небесном балете, где хореографом была смерть, а музыкой – рев турбин. Вражеские машины, заметив перехват, попытались рассредоточиться, как стая хищных птиц. Но Ельчин и Торбеев действовали как единый организм. Павел видел поле боя на несколько ходов вперед, предвосхищая каждый маневр противника с пугающей точностью. Он чисто, технично зашел одному из «Рапторов» в хвост, не открывая огня – правила эскалации не позволяли стрелять первыми. Но можно было давить психологически, как опытный фехтовальщик, тычась клинком в маску противника.

– Слишком близко подобрался, дружок, – проворчал Ельчин, заставляя вражеского пилота резко, почти панически уйти вниз, теряя высоту.

Второй «Раптор», пытаясь прийти на помощь напарнику, подставил бок «Клыку». Иван мгновенно занял идеальную позицию, прижавшись к нему как тень. Следящая метка прицела легла на врага, ожидая лишь одной команды. Казалось, инцидент исчерпан. Но тут первый пилот, видимо, осознав унижение, совершил резкий, почти самоубийственный разворот в попытке зайти Ельчину в лоб. Глупая, отчаянная затея.

Именно в этот момент Павел, движимый внезапным озарением, почти с игровым азартом, совершил нечто, не прописанное ни в одном уставе. Он резко сбросил газ и выпустил струю авиационного топлива прямо перед кабиной наступающего «Раптора». Истребитель противника исчез позади в облаке керосинового тумана.

– Как тебе золотой дождь, приятель?! – захохотал Ельчин, видя, как «Раптор» позорно выходит из боя.

Вторая машина, оставшись одна, последовала за ним. Воздушное пространство было очищено без единого выстрела.

Возвращение на авианосец было триумфальным. Техники и матросы хлопали пилотов по плечам, слышались одобрительные возгласы. Но когда Ельчин, снимая шлем, увидел на палубе капитана и незнакомого майора с пронзительным, стальным взглядом, его восторг сменился леденящей настороженностью. Капитан был мрачен.

– Лейтенант Ельчин. Прошу ко мне. Немедленно. С вами хотят поговорить.

***

Капитанская каюта была уютным островком в стальном море корабля, пахла старым деревом, кожей и кофе. Топасев молча указал на стулья. Его лицо было серьезным и не предвещавшим ничего хорошего.

– Лейтенант, ваши действия были сумасбродны, – начал капитан, отчеканивая каждое слово. – Да, противник отступил. Но вы нарушили три статьи устава, создали угрозу столкновения и применили нештатные средства. Вы понимаете тяжесть проступка?

– Так точно, товарищ капитан, – Ельчин вытянулся по струнке, глядя в стену перед собой.

– Ваше счастье, что товарищ майор заступился за Вас.

– Майор Комаров, – представился незнакомец.

Его серые глаза, холодные и бездонные, изучали Павла с такой интенсивностью, что тому стало не по себе.

– Ваш маневр был рискованным. Безрассудным. И… гениальным в своей наглости. Вы мыслите не по шаблону. В обычных условиях это привело бы к неприятным для вас последствиям, но теперь… это то что нужно.

Ельчин промолчал, чувствуя, что разговор заходит не туда, куда он ожидал.

– Капитан, разрешите пообщаться с лейтенантом наедине? – попросил Комаров.

Тот кивнул и, бросив на Павла последний тяжелый взгляд, вышел, оставив их вдвоем в гулкой тишине каюты. Комаров откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– Расслабьтесь, лейтенант. Официальная часть окончена. Мне нужен пилот. Не просто виртуоз, способный повторить фигуры высшего пилотажа. Мне нужен человек, который не сломается, когда мир перевернется с ног на голову.

– Я не понимаю, товарищ майор, – честно сказал Павел.

– «Герон». Вы слышали, конечно. Все слышали.

Павел кивнул. Весь мир только и говорил, что о пришельце на окраине системы.

– Через два года к нему отправится корабль. Миссия «КРИЗИС». Капитаном будет полковник Лиу Минг. Я – его старший помощник. Мне нужен тот, кто доставит нас к этому объекту за полтора года полета. Генерал Молотов лично утвердил вашу кандидатуру.

У Павла перехватило дыхание. Мечта, о которой он боялся даже думать вслух, внезапно только что обрела плоть и кровь. Космос. «Герон». Это было настолько невероятно, что мозг отказывался верить.

– Почему… почему я? – сумел выдохнуть он.

– Потому что ваше досье пестрит случаями, где вы принимали неочевидные, порой шокирующие решения в условиях цейтнота. Потому что капитан Топасев, несмотря на свой гнев, дал вам самую лестную характеристику. И потому что, – Комаров наклонился вперед, и его голос стал тише, но тверже, – я сегодня увидел это сам. Вы готовы играть с огнем. Наша миссия – это и есть игра с огнем, только с тем, о котором мы пока ничего не знаем. Что скажете?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как гиря. Но об отказе и речи быть не могло. Это значило предать свою мечту, свой азарт, самого себя. И плевать, что согласие вело в абсолютную неизвестность.

– Я согласен, товарищ майор.

– Хорошо. Завтра в восемь утра мы вылетаем в Мирный. На МиГ-61. Вы за штурвалом.

– В Мирный? – растерянно протянул Павел.

– Да, там вас ждет кое-что. Считайте это своим первым испытанием на пути к «Герону».

Когда Ельчин вышел из каюты, его мир изменился окончательно и бесповоротно. Обычная служба на флоте, со своими тревогами и рутиной, осталась в прошлом. Впереди была бездна. И он, затаив дыхание, делал шаг навстречу ей.

***

Утренний вылет был стремительным и легким. Двухместный МиГ-61, будто почувствовав руку мастера, легко оторвался от палубы и ушел в низкую облачность, оставив «Адмирал Нахимов» одинокой точкой в бескрайнем океане. Ельчин, чувствуя себя на своем месте, вел машину уверенно и плавно. Комаров молчал, погруженный в свои мысли, лишь изредка бросая взгляд на проплывающие внизу клочья облаков.

– Товарищ майор, с вашего разрешения… – вдруг сказал Павел, и в его голосе прозвучал тот самый озорной, испытывающий вызов, который Комаров уже слышал вчера в докладе о бое.

– Постарайтесь, чтобы меня не размазало по стеклу, – сухо парировал Комаров, но в углу его рта дрогнула почти незаметная улыбка.

– Обещаю постараться.

И тогда Ельчин показал все, на что был способен. Он не просто летел, он танцевал в небе, заставляя многотонную машину петь и парить. «Бочка», резкая, как удар хлыста, «кобра», когда нос самолета задирался почти вертикально, «иммельман» – сложнейшая фигура, после которой они оказывались на новой высоте. Машина послушно выполняла самые сложные пилотажные группы, становясь продолжением его воли. Перегрузки вдавливали в кресла, выжимая воздух из легких, но Комаров, к удивлению Павла, переносил их стоически, лишь сильнее сжимая пальцы на поручнях, и его дыхание оставалось ровным.

– Вы держитесь молодцом, товарищ майор. Не каждый штабник выдержал бы такое, – честно признался Павел, возвращая самолет в горизонтальный полет над уже показавшейся землей.

– Я не «штабник», лейтенант. Я солдат.

Комаров на секунду замолк, его взгляд ушел вдаль, где солнце разливалось золотом по кромке облаков.

– Просто моя война редко выглядит так… красиво. – В его голосе впервые прозвучала некая усталая теплота.

Этот короткий диалог установил между ними незримую связь. Уважение, рожденное не в кабинетах, а в совместно перенесенном переживании.

Приземлившись в аэропорту под Мирным, их встретил воздух, резко отличавшийся от морского – пахший хвоей, влажной землей и далекой дымкой угля. Двое мужчин в штатском, чьи короткие стрижки и прямые спины кричали о военной принадлежности громче любой униформы, молча проводили их к темному внедорожнику.

Машина плавно и почти бесшумно двигалась по ухабистой дороге, уводящей вглубь тайги. Бескрайние леса, темные и молчаливые, подступали к самой обочине, словно стена из вековых елей и сосен. Их мшистые лапы, тяжелые от недавнего дождя, порой скребли по крыше, будто пытаясь заглянуть внутрь. Комаров смотрел в окно, и ему чудилось, что эти леса не просто хранят тишину, а внимательно следят за непрошеными гостями.

Вскоре за поворотом показались футуристические силуэты модернизированного Плесецкого космодрома – устремленные в небо белые иглы стартовых комплексов, символ гордого покорения космоса.

Но их величие быстро осталось позади. Внедорожник резко свернул на едва заметную грунтовку, которая виляла между холмами, поросшими карликовыми березами, и через несколько минут уперлась в склон, поросший мхом. Почти незаметная бетонная стена с массивными воротами, искусно прикрытая камуфляжной сетью, была единственным признаком человеческого присутствия. Ворота бесшумно разъехались, поглотив машину во влажную, прохладную темноту тоннеля.

Подземная база «Заря» оказалась не просто бункером, а целым многоуровневым городом, вырубленным в толще гранита. Коридоры, освещенные холодным сиянием люминесцентных ламп, были безлики и пустынны. Воздух отдавал стерильной чистотой, а низкий, нервирующий гул вентиляции и генераторов создавал ощущение, что база – это живой организм, спящий гигант, в чреве которого им предстоит провести неизвестное время.

Когда их привели в просторный кабинет, больше похожий на конференц-зал, их встретил мужчина с седыми, слегка всклокоченными волосами и острым, пронзительным взглядом. Его движения были резкими, порывистыми, а рукопожатие – сухим и холодным.

– Лейтенант Ельчин. Майор Комаров. Доктор Воробьев. – Время – наш главный и безжалостный враг. Поэтому без лишних церемоний. Лейтенант, вы здесь, чтобы принять участие в научном эксперименте. Ваша задача – пилотирование экспериментального летательного аппарата Су-94. Майор, согласно распоряжению, вы будете наблюдать за ходом испытаний из контрольного центра.

– Я не слышал о такой модели, – осторожно заметил Павел.

– Их всего три. Вы везучий. – Воробьев подвел его к схеме. – Аппарат способен на кратковременный разгон до тринадцати махов. На этой скорости вам предстоит активировать устройство, установленное на борту.

– Что это за устройство? – поинтересовался майор.

Доктор отвел взгляд.

– Увидите. Пока знайте лишь, что по мимо всего прочего оно фиксирует определенные… флуктуации. Аномалии. Задача пилота – достичь скорости, активировать систему, сохранять контроль и наблюдать. Все данные запишутся автоматически.

Комаров поморщился, мероприятие казалось ему крайне сомнительным.

– А что я должен увидеть? – с опаской, спросил Павел.

– Возможно, ничего. Возможно, искажения пространства. Световые эффекты. – Воробьев посмотрел на Павла прямо. – Автопилот нам не подходит. Нужны субъективные показания. Что бы вы ни ощутили, главное – не поддаваться панике. Понятно?

Павел кивнул, чувствуя, как ледяной червь страха пробегает по его спине.

***

Следующие два дня пролетели в напряженной подготовке, похожей на странный, растянутый ритуал. Многочасовые медосмотры, где врачи изучали каждую клетку Павла, бесконечные часы на тренажере, где он до автоматизма оттачивал движения, и подписание бесчисленных документов с грифом «Совершенно секретно» – все это создавало гнетущую атмосферу неотвратимости.

И вот, он стоит перед Су-94 в подземном ангаре. Самолет был непохож ни на что, что Павел видел раньше. Его формы были плавными, обтекаемыми, лишенными острых углов, а фюзеляж переливался тусклым металлическим блеском в свете прожекторов. Это была не машина, а скорее произведение искусства, воплощение неведомой технологии. И только кабина, уютная и привычная, как вторая кожа, выдавала в нём дальнего, но узнаваемого потомка Су-87. Втиснувшись в кресло пилота, Павел ощутил странный симбиоз – будто самолет был живым, мыслящим существом, готовым повиноваться его воле.

В контрольном центре, куда проводили Комарова, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь монотонным писком приборов. Комната была погружена в полумрак, освещаясь только холодным свечением множества мониторов. Комаров занял место рядом с Воробьевым, чувствуя, как тяжелый, насыщенный техногенным гулом воздух давит на барабанные перепонки.

– Скорость – тринадцать махов. Не меньше. Активация – в строго заданной точке, – голос Воробьева, прозвучавший в наушниках Павла, был хриплым и напряженным. – Удачи, лейтенант. И… держитесь.

Разбег по скрытой среди леса полосе, отрыв – и вот он снова в небе, но на этот раз в машине, которая ощущалась как продолжение его собственной нервной системы. Набор высоты, разгон. Стрелка указателя скорости ползла вправо с пугающей, невиданной скоростью. Воздух за бортом превращался в раскаленную плазму, окутывая самолет светящимся ореолом. Перегрузка стала невыносимой, вдавливая в кресло, выжимая воздух из легких, заливая глаза потом. Сознание сужалось до тоннеля, в конце которого мерцала заветная цифра. Тринадцать махов.

Он с трудом, почти вслепую, нашел красный тумблер. Рука дрожала от напряжения. «Активировать только по команде». Команды не было. Было только задание. Словно отдаваясь течению могучей реки, он с силой щелкнул крышку и нажал кнопку.

И мир взорвался.

Это была не вспышка света. Это был разлом в самой ткани реальности. Кабина, приборы, его собственное тело – все поплыло, исказилось, распалось на миллионы вибрирующих, разноцветных пикселей. Его слух заполнил оглушительный, вселенский гул, в котором сплелись голоса, крики, музыка, шум океана и плач ребенка – чудовищная какофония всего сущего. Перед глазами проносились бешеные, сменяющие друг друга образы: лица незнакомых людей в странных одеждах, руины городов, звездные системы, рождающиеся и умирающие в мгновение ока. Его сознание, его «я» разрывалось на части, растворяясь в этом хаосе.

А потом… наступила тишина. Давящая, абсолютная, звонкая. Такая, какой не бывает в мире людей.

Его самолет летел теперь над другим миром. Сначала он подумал, что это галлюцинация от перегрузок. Но нет – приборы показывали стабильный полет. Он снизил скорость до крейсерской и огляделся по сторонам.

Первое, что смутило его, – небо. Оно было не голубым, а бледным, молочно-белесым, и простиралось невероятно высоко. Солнце висело в этой белизне ослепительным, но каким-то безжизненным шаром, его свет был ярким, но плоским.

Внизу, под крылом, клубился океан зелени. Неподвижные, исполинские папоротники и хвощи образовывали непроходимые чащи не просто изумрудного, а какого-то ядовито-яркого, неземного цвета. Вдали, теряясь в дымке, стояли леса из гигантских деревьев, очертаниями напоминавших знакомые хвойные, но до неестественных, пугающих размеров.

Воздух за стеклом был настолько густым, что казалось, будто самолет плывет не в небе, а в толще гигантского аквариума. И хотя Павел был отделен от этого мира стеклом кабины и маской, у него возникло стойкое, почти синестетическое ощущение, что этот пейзаж должен пахнуть сыростью, гниющими исполинскими растениями и чем-то острым, неизвестным.

Это была Земля, но преображенная до неузнаваемости. Сердце Павла сжалось от восторга и ужаса.

И тогда он его увидел. Слева, на одной высоте, плавно, словно плывя в воздухе, двигался другой аппарат. Не самолет. Нечто вытянутое и идеально обтекаемое, словно фюзеляж без крыльев. Его корпус был абсолютно гладким, матово-белым, лишенным каких-либо швов или стыков – чистая, минималистичная форма, нарушающая привычные представления о летательных аппаратах.

В его прозрачной кабине сидел пилот. Существо было высоким и худощавым, с удлиненными, грациозными пропорциями. Его лицо было скрыто шлемом, но Павел сразу понял – его здесь ждали. Во взгляде существа, который он скорее ощутил, чем увидел, не было ни капли удивления – лишь лихорадочная, отчаянная надежда, похожая на луч света в абсолютной тьме. Эта надежда была настолько сильной, что была почти физически ощутима.

Пилот поднял руку в тонкой белой перчатке и сделал несколько резких, настойчивых знаков. Это не был язык жестов. Это было нечто более фундаментальное, увещевающее, требовательное. Павел ничего не понял, но в его сознании, помимо его воли, всплыло одно четкое, неоспоримое понятие: «Следуй. Быстро».

Он почувствовал не непреодолимое желание, а глубинное, необъяснимое понимание, что это – единственный шанс. Его Су-94, словно повинуясь чужой воле, плавно развернулся и последовал за белым кораблем.

Они летели над бескрайним лесом, и Павел, присмотревшись, увидел не просто чащу. Среди крон тысячелетних деревьев под их мощными ветвями покоились нежные, светящиеся изнутри купола. Целые террасы из белого материала оплетали стволы, вплетаясь в самую структуру жизни, не нарушая её, а дополняя. Это был город-сад, город-лес, идеальный симбиоз разума и первозданной силы.

Но в центре этой гармоничной паутины царил Храм. Он вздымался ввысь, подобно кристаллическому цветку или застывшему музыкальному аккорду. Его стены, сотканные из того же белого, матового вещества, что и скромные постройки у корней деревьев, были испещрены витиеватыми, словно живые, узорами. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь листву, заставляли его слабо мерцать, как жемчужину в зелёной оправе.

И от этой красоты веяло ледяным покоем. Ни единого силуэта в ажурных галереях, ни проблеска движения на пологих пандусах, опоясывавших Храм. Ни шума, кроме шелеста листьев на ветру. Великолепный, совершенный город был нем. Каждая постройка, даже дворец-святилище в его сердце, стояла пустой, будто жизнь здесь замерла по щелчку невидимого пальца, оставив после себя лишь безупречную, бездыханную оболочку.

В этот момент провожающий его пилот стал набирать скорость, такую, что Павел едва стал поспевать за ним. Поверхность внизу смазалась.

Через несколько томительных минут сопровождающий замедлился и на краю огромного плато, на фоне белесого неба, Павел увидел его. Здание, саркофаг, монолит. Черный, идеально гладкий, отполированный до зеркального блеска… Казалось, что это не объект, а сама пустота прямоугольной формы, вырезанная в ткани мира. Солнце не давало на нем бликов – оно лишь тонуло в этой абсолютной черноте.

Монолит не просто стоял там; он словно притягивал к себе взгляд, звал к себе безмолвным, мощным зовом, который Павел ощущал почти физически, как магнитное поле.

Пилот резко, почти отчаянно ткнул пальцем в его сторону, затем приложил руку к своей груди, к голове, и снова указал на монолит. Жест повторялся снова и снова, как заевшая пластинка, полная невыносимого напряжения: «Смотри! Помни! Это – главное!».

А затем он вдруг прекратил.

Тени исчезли в один миг. Резкие черные контуры под крылом растворились, словно их стерли. Свет стал плоским, ярким и безжалостным, будто его источником была не точка на небе, а вся атмосфера сразу. Павел инстинктивно взглянул на термодатчики внешней обшивки. Столбики поползли вверх с пугающей скоростью.

– Что за черт? – пробормотал он.

Через тридцать секунд стрелки пересекли красную зону, обозначавшую температуру плавления обычного алюминия. Через минуту – температуру поверхности ракет при входе в атмосферу. Но корпус его самолета пока держался. Сквозь бронированный иллюминатор Павел видел, как мир внизу сходит с ума. Тайга не горела в привычном смысле. Она испарялась. Хвоя на соснах мгновенно обугливалась и осыпалась черным дождем. Стволы трескались с громким хлопками, извергая смолу, которая тут же вспыхивала. Озера и реки закипали, покрываясь плотным одеялом пара. Это был не пожар. Это был тепловой удар такой мощи, что вода закипала бы даже в ведре, стоящем в тени. Павел чувствовал жар через стены, как будто он сидел в духовке, включенной на полную мощность.

И вот тогда он заметил ударную волну, несущуюся к нему на невероятной скорости, сносящую все вокруг. Ее мощь была непостижимой. Павел направил самолет в противоположную сторону вновь набирая максимальную скорость, пытаясь убежать от нее. Но волна шла не с какой-то одной стороны – она сжимала все вокруг. Иллюминаторы, рассчитанные на невероятные нагрузки, покрылись паутиной трещин. Павел понял, что это конец. Он смотрел, как под ним бурлит море огня и пара, а над ним висит раскаленное докрасна небо.

И все исчезло.

Вихрь, свет, свист, разрывающий барабанные перепонки – и он снова был в привычном, холодном небе. Приборы бешено мигали, сигнализируя о перегрузках, в наушниках трещал искаженный, панический голос:

«…Ельчин! Лейтенант, ответьте! Что произошло? Вы пропали с радаров! Мы думали, что потеряли вас! Что… Что вы делаете в Якутии, лейтенант?!»

Павел попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он еле успел снять маску как его вырвало прямо на летный комбинезон. Павла трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь. Он с трудом, почти инстинктивно, дрожащими руками выровнял машину и включил автопилот. Перед глазами, выжженные на сетчатке, стояли кошмарные образы: пустой город, черный монолит и… апокалипсис.

Пару часов спустя, стоя перед бледным, как полотно, доктором Воробьевым в стерильной лаборатории, Павел мог произнести только одно. Его голос был пустым, лишенным всяких эмоций, словно принадлежал другому человеку.

– Я видел… кажется я видел будущее. Конец… Их город… и планета вскипела… Боже…

Воробьев, не встречаясь с ним взглядом, кивнул дежурившим медикам.

– Лейтенант, вам нужен покой и осмотр. Вы в шоке. Вам только чудом удалось вернуться и посадить самолет.

Когда Павла, почти безвольного, увели, Воробьев тяжело опустился на стул, его руки заметно дрожали.

Комаров, с трудом сохраняя молчание, наблюдая за всей сценой, резко шагнул к нему. Сейчас его собственное спокойствие было на грани.

– Что вы с ним сделали, профессор? Я только что видел, как взрослый, тренированный мужчина чуть не сошел с ума! Что за «будущее»? О чем он говорит?

Воробьев снял очки и с отчаянием провел рукой по лицу. Когда он поднял на Комарова взгляд, в его глазах был не триумф, а животный страх совершенного открытия.

– Будущее? – он горько усмехнулся. – Нет, майор. Согласно темпоральным координатам… скачок произошел в интервале, соответствующем концу мелового периода. Тому самому катаклизму, что стер с лица Земли динозавров.

Комаров замер, медленно, с трудом осознавая чудовищность сказанного.

– То есть… прошлое?

– Именно, шестьдесят шесть миллионов лет назад, – голос Воробьева сорвался на шепот.

Комарову потребовалось несколько секунд, чтобы заставить свой разум, привыкший к координатам и тактическим картам, принять эту цифру.

– Мне нужны ответы. Сейчас, – его голос прозвучал твердо, в нем зазвенела сталь.

Профессор выдохнул.

– Хорошо… Понимаете, Павел, должен был наблюдать лишь видение, иллюзию, мираж… Но они были там! Они ждали нас! Они не просто показали ему послание. Они вмешались в эксперимент и выдернули его самолет в прошлое на физическом уровне! Они знали, что мы будем смотреть! – Он схватился за край стола, чтобы скрыть дрожь в пальцах. – Теперь вы понимаете? Они хотели что-то нам сказать! Что-то важное перед гибелью!

– Да кто «они»?! О ком вы?!

– А вы еще не поняли? – спросил профессор, и в его усталом, испуганном взгляде Комаров прочел то, перед чем бледнели любые слова. Древняя раса, обитавшая на Земле миллионы лет назад.

– Бред, – попытался выдохнуть Комаров, но слово повисло в воздухе мёртвым грузом, не найдя опоры в внезапно поплывшей реальности.

Воробьев, не слушая, уже лихорадочно изучал данные, с головой уходя в единственное, что оставалось – записи и цифры.

Комаров остался один на один с тишиной. Он подошел к главному экрану, к застывшему на снимке пилоту – тому самому, что сопровождал Павла. Существо в белом корабле замерло в отчаянном жесте, указывающем на черный монолит. Пальцы майора сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, но этой боли было недостаточно, чтобы вернуть ощущение твердой почвы. Он чувствовал, как старый мир, с его войнами, разведками и докладами, начал беспомощно рассыпаться, обнажая новую, чудовищную ось, вокруг которой отныне должна была вращаться вся его жизнь.