Читать книгу Под пеплом вечности. Том 1 - - Страница 4

Холодный ветер космодрома, уже сменивший летнюю мягкость на осеннюю хватку, заставлял короткие светлые волосы капитана Филатова отсвечивать блёклым металлом в косом свете заката. Капитан шагал по бетонной дорожке, усыпанной первыми жёлтыми листьями, с размашистой, почти хищной уверенностью человека, который чувствует себя в подобной обстановке как дома. Его фигура, отточенная годами тренировок и боевых операций, была зримым воплощением опоры и надёжности в холодном свете клонящегося к вечеру сентябрьского солнца. Он не просто шел – он излучал некую неуемную внутреннюю энергию, способную, казалось, прогнать пронизывающую сырость. И в его голубых глазах, вопреки бессонной ночи, горел не просто азарт, а холодный, отточенный до бритвенной остроты огонь человека, который не просто знает цену риску, но и нашел в нем свой единственный истинный наркотик.

Гулкий грохот ночного клуба, мимолетная улыбчивая незнакомка, тепло земной постели – все это осталось в другом, уходящем мире, в гуле суетливой цивилизации. Впереди, освещенная косыми медными лучами заходящего солнца, маячила единственная реальность – серебристый, отполированный до зеркального блеска силуэт служебного челнока, готовый рассечь бархатную черноту космоса.

Переступив через шлюз, он оказался в царстве стерильной тишины, нарушаемой лишь ровным, убаюкивающим гудением систем жизнеобеспечения и шипением циркулирующего по трубам воздуха. Тяжёлый гермолюк с глухим стуком закрылся за его спиной, отсекая остатки ветра и запах мокрой земли и хвои.

– Ух, ну и ветер сегодня, – громко и с наслаждением выдохнул Филатов, снимая прохладную от сырости куртку. – А зима-то близко, товарищи!

Его голос, грубоватый и звучный, легко заполнил пространство отсека, бросая незримый вызов давящей тишине. И только произнеся это, он позволил себе окинуть взглядом обстановку. В этот раз, обычно битком набитый челнок, был подозрительно полупустым.

Первым, кого встретил его оценивающий взгляд, стало живое олицетворение самой тишины. Майор в черной, нарочито лишенной каких-либо опознавательных знаков форме, если не считать погон, стоял поодаль, неподвижный, как древнее изваяние. Его идеальная, выправленная до автоматизма осанка, сосредоточенный, взгляд, прикованный к планшету – все кричало о безупречной выучке и железной дисциплине.

«Тихий, – мгновенно оценил Филатов. – Из “тихих”. И опасный». Мысль пронеслась быстро, как вспышка, и по спине пробежал холодок. «Хищник, научившийся не рычать. Интересно, скольких таких, как я, он “уладил” за свою карьеру?»

Он приблизился, его шаги гулко отдавались по рифленому металлическому полу, нарушая затянувшуюся, давящую паузу.

– Товарищ майор! Капитан Филатов, командир специальной группы «Рысь», – его голос прозвучал громко и четко.

Майор поднял голову без малейшей торопливости. Его взгляд – быстрый, сканирующий, лишенный всякой эмоциональной окраски – скользнул по Филатову с ног до головы, будто считывая тактико-технические параметры новой единицы вооружения. «Крепкий. Избыточно уверенный в себе. Потенциально проблемный» – можно было прочитать в этом мгновенном, все фиксирующем взгляде.

– Майор Комаров, – ответил он кратко, и его голос был ровным, металлическим, как будто лишенным тембра. – Слышал о ваших… операциях, капитан. Складывается впечатление, что скучать на ваших заданиях не приходится.

Фраза прозвучала как тихий щелчок взведенного курка. «Откуда?» – молнией пронеслось в голове Филатова. Но лицо его сохранило то же легкое, нахальное выражение.

– Стараюсь соответствовать высокой оценке, товарищ майор, – он позволил себе улыбнуться, демонстрируя идеальные белые зубы, но взгляд его стал собранным, как перед прыжком. Он сделал паузу, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше. – А вы, если не секрет, какими судьбами к нашей лунной прогулке присоединились?

– Служебная необходимость, капитан, – парировал Комаров, его металлический голос не дрогнул ни на полтона. – Мои задачи редко совпадают с туристическими маршрутами. Рекомендую сосредоточиться на своих.

«Закрытая тема. Все ясно, копать не стоит», – мысленно констатировал Филатов. Он отдал честь с легкой, почти неуловимой иронией. – Вас понял. Тогда, с вашего разрешения, пойду представлюсь остальным пассажирам нашего веселого рейса.

Его зоркий взгляд уже выхватил другую, гораздо более интересную точку в отсеке – молодую женщину с мальчиком у широкого иллюминатора. Разведка боем и установление контакта – его конек. Он легко сменил дислокацию, подойдя к ним с той же небрежной, обезоруживающей уверенностью.

– Простите за беспокойство, коллеги, а вы, часом, не на Луну этим рейсом? А то я с утра как шальной, кажется, сел не в тот шаттл, – его голос звучал тепло, непринужденно, но пристальный взгляд на полсекунды все же стрельнул в майора. – Меня, кстати, Глеб зовут.

Женщина оторвалась от планшета. Ее улыбка была искренней, лучистой, способной растопить даже космический лед.

– Нет, капитан, не ошиблись. Позвольте представиться, я Анастасия, а это мой подопечный, Илья. Летим в рамках благотворительной программы «Юный астронавт».

Мальчик лет девяти, бледный, с гладкой, лишенной волос головой, с невозмутимой, не по годам серьезностью вертел в руках игрушечную ракету. Но его взгляд, взрослый и пронзительный, изучающе скользнул по Филатову, будто оценивая его на прочность, вычисляя скрытые слабости.

– А наш юный астронавт, смотрю, уже мыслями на орбите, – произнес Глеб, опускаясь перед мальчиком. – Готовишься покорять мир за штурвалом звездолета?

– Я пока только наблюдаю, – тихо, но удивительно четко и взвешенно ответил мальчик, и в его голосе не было ни капли детской робости или смущения.

– Наблюдатели – это мозг и нерв всей операции. Пока мы, громилы, ломаем стены, они видят то, что скрыто. Без вас, дружище, мы все – просто слепые коты в темном подвале.

В глубине глаз Ильи мелькнула быстрая искорка – не радости, а скорее живого, неподдельного интереса. Он что-то быстро, по секретному прошептал Анастасии на ухо, та одобрительно кивнула. В этот самый момент игрушечная ракета выскользнула из его пальцев. Филатов сработал на отточенных рефлексах: его рука метнулась вниз и поймала пластиковый корабль в сантиметре от пола.

– На, командир, крепче держи свое судно. Будущему адмиралу без флагмана – все равно что без рук.

Илья взял игрушку, и его тонкие, холодные пальцы на мгновение коснулись руки Глеба. Легкое, едва заметное прикосновение. И тут же – странная, плывущая волна слабости, от которой на мгновение померк свет. «Черт… Недосып все же дает о себе знать…» – мельком подумал он, делая вид, что просто поправляет затяжку на рукаве.

В этот момент в отсек, словно ураган, ввалилась его команда – его настоящая семья, его «орлы». Усатый, похожий на добродушного, но могучего медведя старшина Михаил Сидоров; угрюмый, с вечно нахмуренным, недовольным лбом сержант Александр Тарасов; и молодая, но с уже стальным, испытующим взглядом опытного медика Алена Самойлова. Они вносили с собой столь нужный шум, кипучую жизнь, ворчание по поводу срочного вызова – все то, чего так не хватало в стерильной, давящей тишине корабля.

– Ну что, небесные волки, готовы к прыжку в никуда? – огласил отсек громовой голос Филатова.

– И волчицы тоже, товарищ капитан, не забывайте, – парировала Самойлова, ловко пробираясь к своему креслу между спинами товарищей.

– Настроение, командир, ниже плинтуса, – пробурчал Тарасов, с силой швыряя свой вещмешок под кресло. – Меня прямиком из Ярославля выдернули, даже жену в Москве повидать не дали. Какого черта приспичило-то в отпуск?

– Луна, Сань, наша Луна, – Филатов театрально вздохнул, разводя руками. – Вызвали, значит, по нашему с вами уникальному профилю. Пещерку одну нужно проверить. Кому еще доверят то, что обычным громилам не по зубам? Вот и попали под раздачу первыми. Зато, – он снова оскалился в своей фирменной ухмылке, – на ваших личных счетах уже приземлилась сумма, за которую можно простить и не такое. Так что хватит хмуриться, не на похоронах.

Пока команда устраивалась, ворча и перекидываясь шутками, Филатов вновь поймал на себе пристальный взгляд Ильи. Мальчик неотрывно смотрел на него из-за спины Анастасии, не мигая. И в глубине его слишком взрослых, слишком понимающих глаз было что-то необъяснимое… знающее.

Старт был отточенным, величественным спектаклем человеческой мощи и покорения. Оглушительный, низкочастотный рев, превращающий внутренности в трепещущую воду, чудовищная, вжимающая в кресла перегрузка, заставляющая стиснуть зубы до хруста, и наконец – наступающая тихая, величественная невесомость, приносящая облегчение и трепет. Звезды застыли в черной, бархатной бездне за иллюминаторами, такие далекие и леденяще безразличные.

Путешествие растянулось на девять долгих часов монотонного гула двигателей. В отсеке постепенно установилась расслабленная, почти сонная атмосфера. Майор Комаров, казалось, дремал, не меняя позы. Бойцы тихо переговаривались, обсуждая детали внезапно прерванных отпусков. Самойлова уткнулась в планшет, смотря какой-то старый фантастический фильм. Филатов же не мог оторвать взгляда от Анастасии, которая тихо, мелодичным голосом читала Илье сказку. Ее спокойный, ласковый тембр, мальчик, завороженно слушающий, прижавшись к ней плечом… Эта идиллическая, мирная картина острым крючком зацепила что-то глубоко спрятанное, уязвимое в его душе.

Его дочь. Маленькая Олеся. Он закрыл глаза, с силой сжав веки, пытаясь удержать в памяти рассыпчатый, звонкий звук ее смеха, тепло ее маленькой, доверчивой руки в его могучей, исцарапанной ладони. После тяжелого, болезненного развода три года назад он видел ее все реже, встречи становились короче и формальнее. Эти воспоминания были как свет далекой, угасающей звезды – когда-то яркий, но теперь холодный и бесконечно далекий. И здесь, в гробовой, давящей тишине космоса, эта боль, эта тоска жгли его изнутри с особой, пронзительной, почти физической силой. Он был солдатом, готовым к любым лишениям, но разлука с дочерью оставалась той несправедливостью, с которой он так и не смог смириться.

***

Катастрофа пришла с оглушительным, рвущим барабанные перепонки треском ломающегося алюминия и титана. Удар был настолько мощным и внезапным, что корабль буквально вырвало из пространства, как пушинку, и швырнуло в бешеный, хаотичный, слепой штопор. Свет погас в одно мгновение, уступив место тревожному, моргающему в такт сирене багровому сиянию резервных ламп. Филатова с нечеловеческой силой швырнуло на привязные ремни, больно вдавив в кресло, а в нос ударил едкий, запах гари и чего-то еще, незнакомого и пугающего.

Хаос длился вечность. Когда аварийные стабилизаторы с оглушительным, скрежещущим звуком наконец выровняли корабль, в отсеке воцарилась звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь шипением поврежденных трубопроводов и зловещим треском коротких замыканий, высекающих искры из панелей.

Глеб отстегнулся. Его глаза, привыкшие к темноте за долгие ночные дежурства, быстро сканировали обстановку в багровом полумраке. Выжившие. Самойлова, уже действуя на автомате, как и подобает медику, плыла к Сидорову и Тарасову, выброшенным из кресел и лежавшим в неестественных позах без движения. Анастасия прижимала к себе дрожащего, но удивительно молчаливого Илью, закрывая его собой. Майор был без сознания, его кресло пронзила насквозь сорвавшаяся металлическая балка, и из страшной, рваной раны на боку сочилась алая пена, которая налипала пузырящимся шаром на рваный металл и ткань формы.

Внутри все сжалось в ледяной комок, а потом взорвалось пронзительным холодом. Мир на секунду поплыл, вывернулся, но Филатов моргнул – один раз, медленно и тяжело, – и сознание послушно встало на рельсы. Знакомый вкус адреналина, горький и спасительный, ударил в голову, смывая остатки оглушения. Хаос вокруг был лишь декорацией.

– Самойлова! – Его голос прозвучал хрипло, но четко, разрезая шипение поврежденных систем. – Что с ребятами?

– Живы, – глубоко дыша выдохнула она.

– Анастасия, с вами все в порядке?

Та лишь коротко кивнула, ее глаза были широко раскрыты и испуганны.

Капитан огляделся, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Он оттолкнулся к ближайшему иллюминатору. Сердце на мгновение замерло: в безвоздушной пустоте, среди роя сверкающих осколков, медленно кувыркался искорёженный силуэт шаттла ТЗС. Картина сложилась в голове сама собой – столкновение.

Идиотизм. Чистейшей воды идиотизм или… диверсия, атака, взлом систем обоих челноков… Кто-то сильно захотел, чтобы этот рейс не долетел. Внутренняя ярость, холодная и острая, тут же была задавлена железной волей. Неважно. Разберемся потом. Сейчас требовалось одно: оценить ущерб, понять, сколько у них есть времени, и сделать всё для выживания экипажа.

Филатов перевел взгляд на гермодверь, ведущую в кабину пилотов. Приложив к ней ладонь, он почувствовал, как металл буквально вымораживает пальцы. За этой дверью – вакуум и смерть, экипаж – очевидно мертв.

Оттолкнувшись от стены, Глеб подплыл к Самойловой, которая нащупывала пульс у Сидорова.

– Как они? – тихо спросил он.

– Сотряс, у обоих, – так же тихо отчеканила она, не отрывая взгляда от Сидорова. – Но кости целы, живы. Скоро очнутся.

Как будто услышав её, Сидоров глухо застонал и попытался перевернуться на бок. Вслед за ним, с тихим матом, зашевелился Тарасов, судорожно хватая ртом воздух.

Алена тут же метнулась к телу майора. Глеб же навис над своими приходящими в себя бойцами. Их глаза были мутными, движения – замедленными и нескоординированными.

– Знатно тряхнуло, да, парни? – его твердый голос, врезался в их просыпающееся сознание. – Но валяться некогда. Слушай, Михалыч: столкновение. Корабль мертв, системы на ладан дышат. Тебе – кислород и давление. Понял? Кислород! – Он врезал взглядом в еще не сфокусированные глаза Сидорова, заставляя того понять суть. – Саня, – Филатов развернул за плечо Тарасова, – связи нет. Ищи, любыми частотами. И маяк.

Он дал им пару секунд, чтобы информация достигла цели, и лишь тогда рявкнул, вкладывая в голос всю свою волю: – Быстро, четко и без паники! Шевелитесь!

Едва бойцы, с трудом отталкиваясь от поручней, начали выполнять приказы, Филатов уже был рядом с Самойловой.

– Что с майором? – спросил он, глядя на ее сжатые в работе пальцы и пепельное лицо Комарова.

– Все плохо, – сквозь зубы бросила она. – Нужны специальные препараты, которых у меня нет, дренаж, кровь остановить… Сделаю, что смогу, но шансов…

– Шансы создадим, – жёстко оборвал он, не давая ей договорить. – Держи его сколько потребуется.

Он уже отворачивался, чтобы осмотреть экипировку, мысленно ставя спасение майора следующим пунктом после кислорода. Сдать своего – даже такого чужого и холодного – было не в его правилах.

У скафандров, он сжал челюсти: остаток кислорода в баллонах – меньше половины. К тому же из семи штук два были повреждены и непригодны.

Доклады бойцов, поступившие один за другим, лишь усугубляли и без того мрачную картину. Запасов кислорода на корабле – на считанные часы. Система терморегуляции мертва – корабль медленно, но неотвратимо превращался в консервную банку на раскаленной сковороде звезды. Связи – абсолютный, гробовой ноль. Аварийный маяк, слава богу, работал, но помощь могла прийти слишком поздно, через много часов.

Напряжение в отсеке росло с каждой томительной минутой, синхронно с неумолимо ползущей вверх температурой. Дышать приходилось ртом, коротко и поверхностно.

Первым не выдержал Сидоров, с силой дернув за ворот комбинезона – ткань с трудом поддалась, обнажив покрасневшую кожу. Самойлова, сжав зубы, массировала виски, а Тарасов, бледный, с закрытыми глазами, ритмично постукивал затылком о стену, словно отбивая такт своего учащенного сердца. Каждое движение в раскаленной, тяжелой атмосфере давалось с усилием, будто сквозь плотную, горячую воду.

В какой-то момент нервы сержанта, и без того натянутые как струны, лопнули под давлением страха и безысходности.

– А вообще, командир, может, хватит уже возиться с этим майором? – его голос прозвучал неприлично громко, вызывающе, режа слух, как стекло. – Он уже практически труп. Дышит наш воздух, который нам еще дышать и дышать. Зачем он нам? Лишний рот.

Филатов медленно повернулся к нему всем корпусом. В его глазах, обычно веселых и озорных, вспыхнули опасные, холодные синие огоньки.

– Повтори-ка, Саня, я не расслышал. Похоже, у меня от давления слух в ушах пропал.

– Все ты слышал! – Тарасов выпрямился, его лицо было искажено злобой, страхом и отчаянием. – Он нам не товарищ! Он – балласт! Груз! Уберем балласт – будет больше шансов у нас, живых!

В отсеке повисла мертвая, звенящая тишина. Даже Илья оторвался от Анастасии, уставившись на сержанта широко раскрытыми глазами.

– Ты сейчас, возьмешь свои слова обратно и все мы дружно будем считать, что их не было, – голос Филатова стал тише, но в нем зазвенела обнаженная, острая сталь. – Понятно, сержант?

Тарасов, побагровев, что-то пробормотал себе под нос и отвернулся, уставившись в стену. Казалось, инцидент исчерпан, но напряжение не ушло, оно лишь сменило форму, растворившись в тяжелом, спертом воздухе. Сидоров, не отрываясь, монотонно стучал по панели управления, но по его вискам струился уже не пот, а настоящие ручьи. Самойлова, перевязывая майора, дышала ртом, коротко и хрипло, словно рыба, выброшенная на берег.

Тарасов сидел, сжавшись в комок, и трясущимися руками тер себе грудь, как будто пытаясь вдохнуть глубже. Его лицо из багрового стало серо-белым, болезненным. Капитан видел, как нарастает эта тихая паника, но любое слово сейчас могло стать искрой.

Искрой, которая и высекла хриплый, полный безысходности шепот:

– Командир… – Тарасов обернулся. Его лицо было бледным, а глаза бегали, не находя точки опоры. – Дышать нечем. Жара адская. Мы все тут сдохнем из-за этого… балласта.

– Сань, заткнись, – устало, но без злобы сказал Сидоров, пытаясь сконцентрироваться на панели. – Командир все решил.

– Ничего он не решил! – голос Тарасова снова сорвался на крик, но теперь в нем слышалась не злоба, а паническая истерика. – Он нас всех похоронил! Из-за какого-то чужого мудака!

Сержант оттолкнулся от стены, его движение было резким и неуклюжим. Он плыл прямо к креслу, его глаза были прикованы к неподвижному лицу майора.

Филатов среагировал в тот же миг.

– Просто уберём его… и всё… – шёпот Тарасова был полным безумия.

В тот момент, когда рука сержанта с обломком взметнулась вверх, Глеб врезался в него, и их тела, сцепившись в клубке, с глухим стуком ударились о противоположную стену. Капитан пытался заломить ему руку с зажатым обломком, но Тарасов вырывался, хрипя и пуская пузыри слюны. Потребовались отчаянные усилия, чтобы прижать его к стене и обездвижить, пока Самойлова с трудом удерживая его, вколола успокоительное в напряженную шею.

Ситуация достигла своей критической точки. Сидоров, работавший у панели, начал синеть, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Кислород был на исходе.

– В том… в том шаттле… ТЗС… должны быть аварийные баллоны, – Филатов смахнул с лица капли пота, собравшиеся в шарики возле бровей и его взгляд упал на ряд висящих скафандров. – Я полечу. Это наш единственный шанс. Алена, Миша надевайте скафандры и помогите гражданским.

– На всех не хватит, на майора вообще не надеть.

Глеб бросил взгляд на Комарова проткнутого балкой.

– Я найду, принесу еще. Тарасов потерпит, одевайтесь.

***

Едва переводя дух в спертой жаре, Глеб облачался в скафандр. Он механически, почти на автопилоте, нащупал в кармане истертую флешку и воткнул ее в слот. До боли знакомые аккорды заглушили шипение поврежденных систем и его собственное тяжелое дыхание.

«Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна…»

Эти аккорды вытеснили страх, оставив в теле лишь знакомую готовность.

Шлюз открылся с долгим, шипящим звуком, словно нехотя выпуская его на волю. Выход в открытый космос был не прыжком, а падением в иную, абсолютно чуждую реальность. Беспредельная, живая, пугающая своей бездонностью чернота, усеянная бесстрастными алмазами далеких звезд. И хаос. Рои мелких, смертоносных осколков, сверкающих в слепящем свете солнца. Исковерканные, почерневшие останки собственного корабля. И самое страшное – застывшие в немой, ужасной агонии тела пилотов, припечатанные к разбитой кабине.

Дорога до шаттла ТЗС стала испытанием на прочность. Он плыл сквозь адскую карусель обломков, где каждый осколок металла, кружащийся в немом балете, мог стать последним. Малейшая ошибка, одно неловкое движение – и бритвенная кромка распорет скафандр. Он лавировал, замирал, снова ускорялся, сердце колотилось в такт коротким, нервным импульсам маневровых двигателей. И вот наконец его цель выплыла из хаоса.

Шаттл ТЗС был разорван, как консервная банка когтями гиганта. Внутри, в ледяном мраке, плавал лишь один обледеневший, скрюченный труп. Но Филатов, проявляя чудеса хладнокровия и выучки, методично, как на тренировке, обыскал обломки и нашел то, за чем летел: несколько баллонов с драгоценным кислородом, два уцелевших, хоть и поврежденных скафандра и, по невероятной, почти мистической удаче, плазменный резак.

Обратный путь стал настоящей дорогой через ад. Зацепившись спиной за торчащую, острую балку, он почувствовал резкий щелчок и треск в ранце. Индикатор кислорода на внутреннем дисплее завыл пронзительной, неумолимой сиреной, отсчитывая последние минуты жизни. И в этот самый момент, сквозь музыку и собственное тяжелое дыхание, в наушниках раздался сдавленный, вымученный выдох Самойловой, вытолкнутый из пересохшего горла.

– Майор… – хриплый, с надрывом выдох, пауза, свистящий вдох. – Кажется… Все…

Легкие сжались в спазме. Сначала от самих слов, потом страшнее – от голоса, который их произнес. Он слышал, как умирают двое.

– Самойлова! Держись! Я почти… – начал он, но понял, что это бессмысленно – балка не отпускала.

И тогда в герметичном пространстве скафандра прозвучала отборная, яростная, бессильная матерная тирада… В ней была вся ярость, вся боль, все отчаяние человека, в одиночку борющегося против безжалостной, равнодушной вселенной. Но сдаваться, опускать руки – это было не в его правилах. Не в его характере.

Дернувшись снова, он понял, что ранец пробит и мертв, двигатели не работают. Оставался один путь – отстегнуться и оттолкнуться. Он обнял драгоценные баллоны и спасенные скафандры, перецепил шланги на аварийный запас и, изо всех сил оттолкнувшись ногами от каркаса, полетел к своему кораблю. Слишком быстро. Слишком сильно.

Удар о корпус отозвался в костях глухим хрустом. Белая, обжигающая волна боли пронзила грудь и левую руку. Ребра. Ключица. Но он был уже у своего люка. Осталось только залезть внутрь, преодолевая боль, которая туманила сознание.

Внутри царил кромешный ад. Температура зашкаливала за все мыслимые пределы, воздух был раскаленным. Самойлова, отдав свой исправный скафандр связанному Тарасову, была без сознания, ее тело обмякло, на грани тепловой смерти.

Глеб и Анастасия еле успели, помогая друг другу дрожащими руками, надеть на Алену спасенный скафандр. Филатов, обессиленный, истекающий потом и болью, оттолкнулся к телу майора. Через стекло своего шлема он увидел то, что и так знал. Кожа на лице Комарова была мертвенно-бледной, с синеватым оттенком, рот приоткрыт в беззвучном последнем выдохе. Филатов с силой, почти грубо, отстегнул перчатку и прижал пальцы к его шее, Кожа была влажной, душно-теплой и абсолютно неподвижной. Ни намёка на пульс, лишь безжизненная податливость плоти. Убрав руку, он обессиленно прислонился к стене.

Чувство полного, тотального поражения, тяжелое и липкое, как смола, накрыло его с головой. Его силы были на исходе. Сознание начало уплывать в черную, манящую, спокойную пустоту. И он не стал ей сопротивляться.

***

Очнулся Глеб от того, что ему было… идеально. Никакой боли. Никакой усталости. Ни тяжести в костях. Он лежал на мягкой, невероятно удобной кровати в светлой, просторной палате. За большим, кристально чистым иллюминатором простирался безжизненный, но от этого не менее величественный и завораживающий лунный пейзаж – серые равнины, острые пики кратеров, и висящая в черноте далекая Земля.

Рядом с кроватью стояли майор Комаров, живой и невредимый, без единой царапины, и Илья. Мальчик смотрел на Владислава своим неизменным, пронзительным, все понимающим взглядом.

– Простите, что убил вас, дядя майор, – тихо, но четко сказал Илья. – Но меня попросили. Это было необходимо.

– Ты все сделал абсолютно правильно, Илья. Ты большой молодец, – голос Комарова звучал непривычно мягко, почти по-отечески.

– Они обещали покатать меня по Луне, если все получится. Я так мечтал об этом, – робко и с надеждой проговорил мальчик.

– Если хочешь, мы можем вместе это сделать, – с улыбкой ответил майор.

– Обещаете? Давайте вместе! Тетя Настя будет рада… Ой, кажется дядя Глеб проснулся.

Филатов уставился на них, не в силах вымолвить ни слова. Его мозг, настроенный на выживание, отказывался верить в происходящее. Это был сон. Галлюцинация перед смертью.

– Обещаю. Илья, позволь нам поговорить с дядей Глебом, тетя Настя тебя, наверное, уже заждалась за дверью.

Мальчик посмотрел на Филатова и произнеся: «Вы – хороший» вышел из палаты.

– Что вы знаете о программе «КРИЗИС», капитан? – спросил Комаров, придвигая стул и садясь напротив.

Так началось посвящение. Медленное, шокирующее, пошаговое, как разбор сложной операции. Весь полет, катастрофа, борьба за выживание, смерть майора – все это была иллюзия. Глубоко продуманный, тотальный эксперимент, гипериммерсивная виртуальная реальность, созданная уникальными, необъяснимыми способностями мальчика Ильи.

Глеб слушал, и первым чувством была слепая, бешеная, всесокрушающая ярость. Его использовали. Как лабораторную крысу. Его боль, его страх, его титанические усилия – все это было частью спектакля, разыгранного у него за спиной. Но тут он вспомнил про свою команду.

– Мои люди, – Сидоров, Тарасов, Самойлова… Где они? Они тоже участвовали в этом шоу?

– Нет. Они на Земле. Догуливают свои законные отпуска в полном неведении, – ответил майор, глядя прямо в глаза Филатову. – В реальном отсеке вместо них были операторы и медики. Для твоих людей ты всё ещё в командировке.

Филатов молча кивнул. Спасибо, чёрт возьми. Значит, и истерика Тарасова, и синяя от натуги физиономия Сидорова – всё это было лишь тщательно прописанной ролью в спектакле, который разыгрывали у него в голове. От этого становилось и легче, и как-то… пусто.

– Понятно, – голос Филатова был хриплым, сдавленным. – И для чего все это? Чтобы посмотреть, как я буду задыхаться и хоронить людей?

– Цель эксперимента – двойная, – голос Комарова оставался ровным, будто он объяснял техническое задание. – Всесторонне оценить вас для будущей миссии и изучить потенциал мальчика. Он уникален. И да, мы наблюдали не за вашими страданиями, капитан. Мы наблюдали за вашими выборами.

Гнев Глеба начал быстро вытесняться холодным интересом по поводу миссии, а потом и знакомым, пьянящим азартом.

– Вторая часть эксперимента, – продолжал Комаров, – с высадкой в ту пещеру куда вы направлялись, была отменена по моему решению. Мне хватило того, что я увидел в первой. Ты прошел. Я официально предлагаю тебе место в своей команде. В миссии, ради которой все это и затевалось.

– И что же это за миссия? – Филатов старался сохранить маску безразличия, но в его голосе все равно прозвучал интерес.

– «Герон».

Филатов замер.

– Серьезно? – уточнил он, уже без тени наигранности.

– Абсолютно, – подтвердил Комаров. – Вылет после двухлетней подготовки.

Глеб молчал, пропуская через себя информацию. «Герон». Два года. Команда Комарова. Риск, превышающий все мыслимые пределы. И ради чего? Ради призрака, о котором ходили лишь слухи?

– И зачем мне все это? – Филатов покачал головой, – тем более с такими-то методами вербовки.

– Весь экипаж станет легендой. Тебя покажут по всем новостным каналам мира. Твоя дочь будет гордиться тобой так, как никогда еще не гордилась ни одним человеком. А еще… – Комаров сделал театральную паузу, зная точно, куда нужно бить, чтобы достичь цели. – Мы выдадим тебе личный, опытный образец боевого экзокостюма «Ратник-Н7». Не в симуляции. Наяву.

Глаза Филатова загорелись неподдельным, почти детским, жадным восторгом. О такой «игрушке» он мог только мечтать.

– Я согласен! Вы сейчас не шутите? «Ратник-Н7»? Серьезно?

– Абсолютно серьезно, – Комаров позволил себе редкую, едва заметную, но искреннюю улыбку. – Добро пожаловать в «КРИЗИС», капитан.

Когда майор вышел, оставив Глеба наедине с величественным и пустынным лунным пейзажем, Филатов откинулся на подушки. На его лице расплылась медленная, глубокая, довольная улыбка. Он смотрел на безжизненные, испещренные кратерами равнины и думал не о грядущей миссии и не об опасности. Он думал об одном. «А ведь было чертовски кайфово».

***

Каюта майора Комарова на лунной базе была аскетичным убежищем – металл, стандартные панели управления, единственным признаком личного пространства служила фотография старого земного леса на столе. Владислав скинул китель, оставаясь в черной форменной рубашке, когда на экране замигал вызов. Он выпрямился, приняв привычную собранную позу, прежде чем принять связь.

На мониторе возникло иссушенное, испещренное морщинами лицо генерала Молотова. Глаза, похожие на два прицельных пятна, мгновенно оценили обстановку.

– Докладывайте, майор, – голос был ровным, без приветствий, экономя время и силы.

– Капитан Филатов прошел первую фазу, —отчеканил Комаров, глядя в камеру. – Продемонстрировал не только навыки кризисного управления, но и готовность к личному риску для сохранения жизней подчиненных и гражданских. Оценка – «соответствует».

Уголок рта Молотова дрогнул в подобии улыбки.

– Убедительно. А на вас лично, майор? Какое впечатление произвел эксперимент?

– Это был… уникальный опыт, – Комаров тщательно подбирал слова. – Границы реальности оказались более размыты, чем предполагалось.

– Согласен. Данные, которые передает мальчик, переворачивают представления о возможностях психики. Нонсенс, – Молотов замолчал перед тем как продолжить, – жаль, мы его теряем. Врачи дают не больше полугода. Дар сжигает его изнутри, – взгляд генерала, только что острый как бритва, на мгновение стал отрешенным.

Майора, неожиданно для него самого, кольнуло где-то глубоко в груди. Всплыла память: бледное, сосредоточенное на эксперименте лицо Ильи, его тихий голос, когда он спрашивал можно ли не убивать майора.

– Потеря… невосполнимая, – сухо констатировал Комаров, загнав внезапную жалость в самый дальний угол.

– Что с Филатовым? – генерал вернулся к делу.

– Согласился на вступление в «КРИЗИС».

С лица Молотова мгновенно испарилась всякая отрешенность.

– Объясните. Вторая часть эксперимента была обязательна. Проверка в условиях прямого контакта с враждебной неизвестностью. Без нее его психологическая устойчивость под вопросом.

Комаров почувствовал, как напряглись мышцы спины.

– Я отменил ее. И проинформировал капитана об истинной природе испытания. Его реакция подтвердила адекватность. Вторая фаза, с потерей команды, могла сломать его мотивацию, а не укрепить. Я считаю, он готов.

– Вы своевольничаете, майор, – голос Молотова стал тише и оттого опаснее. – Этот протокол утверждался еще до вашего назначения. Вы рискуете всей миссией, полагаясь на собственную интуицию.

– Я рискую, опираясь на анализ его личности и боевого опыта, – парировал Комаров, чувствуя, как нарастает внутреннее сопротивление. – Смерть товарищей в симуляции не закалит того, кто и так знает им цену. Она его озлобит. А нам нужен солдат, а не мститель.

Экран замер. Молотов изучал его с холодной, безжалостной проницательностью. Воздух в каюте стал густым и тяжелым.

– Будь по-твоему, майор, – наконец отрезал генерал, и в его голосе вновь появились привычные металлические нотки. – Твоя ставка сделана. Руководствуйся ей. Но чтобы это было в последний раз.

– Так точно.

– Впереди два года интенсивной подготовки. Этого должно хватить. И, майор… Пока вы были заняты театром, ученые с «Зари» нашли кое-что любопытное, связанное с экспериментом, в котором участвовал Ельчин. Данные у вас в шифрованном пакете. Ознакомьтесь. Исходя из ситуации можете использовать их для вербовки Беловой. Конец связи.

Комаров откинулся на спинку кресла, позволив себе один глубокий, снимающий напряжение выдох. Ослушаться Молотова было все равно что играть в русскую рулетку. Но он был уверен в своем решении.

***

Луноход, похожий на бронированного паука, резал безвоздушную пустыню. В салоне, приглушенный вакуумом, стоял лишь ровный гул двигателя и прерывистое дыхание Ильи в шлеме. Мальчик вцепился в поручень так, словно от этого зависела его жизнь. Сквозь стекло, покрывающееся тончайшей серой пылью, проплывали безмолвные пики гор, залитые призрачным светом далекой Земли.

Комаров наблюдал за ним краем глаза. Бледное лицо Ильи, обычно застывшее в маске не по годам взрослой серьезности, сейчас светилось изнутри тихим, непрерывным восторгом. В его взгляде, устремленном в иллюминатор, полыхала такая пронзительная, ненасытная жажда жизни, что у Владислава вновь, в обход всех защитных механизмов, шевельнулось внутри что-то острое и неуместное. Он анализировал это чувство, как анализировал бы какую-то неисправность, брешь. Ответственность? Да. Но что-то еще. Что-то примитивное, от чего он годами выстраивал баррикады. Собственных детей у него не было – сама служба была надежным контрацептивом. И теперь он не знал, как реагировать на это тихое ЧП у себя внутри.

– Дядя Владислав, а мы долго еще будем ехать? – голос Ильи, приглушенный скафандром, вывел его из раздумий.

– Столько, сколько тебе захочется, – Комаров почувствовал, как в углах его губ непроизвольно дрогнули мышцы. – Куда направим? К кратеру «Тихо»? Или к горам?

Илья нахмурил брови, весь превратившись в сосредоточение.

– Мне бы просто… посмотреть, – тихо сказал он. – Чтобы было красиво.

Комаров коротко переговорил с водителем. Машина, взметая фонтаны реголита, вынесла их на небольшую равнину, усыпанную миллиардами сверкающих кристаллов.

– Смотри, – Владислав указал рукой на переливающуюся полосу. – Лунный лед. Видишь, как свет преломляется?

Илья ахнул, и этот звук, полный настоящего детского удивления, снова кольнул Комарова в грудь. Кристаллы отражали земной свет, создавая иллюзию сияющего, неземного моста. Картина была настолько совершенной, что казалась чужой, не предназначенной для человеческих глаз. По команде майора луноход замер.

– Пойдем, – его голос прозвучал в шлеме тверже, чем он планировал. Он открыл люк. – Пора оставить свой след.

Глаза Ильи расширились.

– Правда, можно?! Дядя Владислав, это… это лучший день!

– Идем же, – Комаров протянул руку, и его мощная, привыкшая к оружию ладонь обхватила тонкую, почти невесомую руку мальчика.

Они ступили на грунт. Да, Владислав и сам был здесь впервые. Вся его подготовка, все моделирования меркли перед этой гнетущей, величественной реальностью. Он сделал шаг – и под его ботинком легкий, пористый реголит спрессовался в четкий, неровный отпечаток. Илья, старательно переставляя ноги, оставил рядом свой, маленький и аккуратный.

– Я читал, что следы здесь могут храниться миллионы лет, – тихо, но четко сказал мальчик. – Когда меня не станет… мой след останется. Здесь. Рядом с вашим.

Сердце Комарова в этот момент сжалось с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Он смотрел на два следа – один большой, решительный, другой – хрупкий и обреченный. Все чувства застряли в горле мертвым грузом.

Он так и молчал, не в силах найти, не в силах сказать необходимые слова.

Холодный, отраженный свет омывал их фигуры, отбрасывая длинные, уродливо искаженные тени. Илья был спокоен. Его глаза, казалось, вобрали в себя всю бездонную черноту космоса и теперь отражали какую-то далекую, непостижимую истину.

– Смотрите… дядя Владислав… – прошептал мальчик, и его пальцы слабо сжали руку майора.

Одного мгновения хватило, чтобы лунная равнина рассыпалась на пиксели. Не было плавного перехода – был сбой, щелчок выбитой пробки в сознании. Реальность, которую Комаров знал, отступила, захлестнутая лавиной чужой памяти.

Он уже не стоял на Луне. Он плыл в немой, ледяной пустоте, а перед ним, заслоняя полнеба, висел корабль. Не творение земных инженеров с их угловатой геометрией, а нечто органичное, плавное, изящное. Белый корпус мерцал тусклым, нездешним светом, и вокруг него, словно рои насекомых-механиков, суетились десятки меньших аппаратов, занятых непонятной, сложной работой.

Его сознание, без его воли, пронзило обшивку. Внутри – гигантские, стерильные залы, уходящие в темноту. Бесконечные ряды криокапсул, словно ячейки колоссального хранилища. Тысячи капсул. И в них – они. Существа. Высокие, до неестественности хрупкие, с кожей цвета лунного света и большими, слишком большими глазами, в которых застыла вечность сна. Их облик был чуждым, но в чертах сквозила призрачная, едва уловимая гармония, словно отголосок давно забытого сновидения. Длинные, полупрозрачные волосы плавали в анабиозной жидкости, как белые водоросли. И на всех без исключения лицах – один и тот же отпечаток: сплав леденящего ужаса и оскаленной, отчаянной решимости. Они не просто летели. Они бежали. От чего-то, что не оставляло шансов.

Сознание Комарова, как беспристрастный сенсор, зафиксировало новую фазу. На окраинах Солнечной системы, в темноте, куда не доходило тепло солнца, начали разворачиваться гигантские, непостижимые структуры. И тогда пространство содрогнулось от колоссального, невидимого импульса. Энергетическое поле, титанический щит, окутал всю систему, от края до края. Последний рубеж. Отчаянная попытка спрятаться.

И тогда его бросило вниз, сквозь время. Он ощутил всем существом – жар молодого, агрессивного солнца, влажный, густой запах чужих джунглей, кислотный привкус страха. Он был среди них, этих бледных беглецов, смотрел их глазами на враждебный, дикий мир. Он чувствовал, как они умирают от неизвестных вирусов, как кричат от боли в когтях местных хищников, как отчаянно цепляются за жизнь.

Видение сменилось, как кадр при перемотке. Теперь он видел сияющий город, стремительные силуэты инженеров и ученых, лихорадочную работу. Но даже здесь, в этом убежище, в их глазах горел все тот же, неусыпный страх. Они знали. Опасность не исчезла. Она была там, за пределами щита, в глубинах космоса. И она ждала.

Резкий, обжигающий щелчок в сознании – и его вырвало обратно. Он снова стоял на Луне. Ноги были ватными, в ушах звенела оглушительная тишина. Илья смотрел на Землю. Его взгляд потух, будто отдав последние силы.

– Дядя Владислав, Вы видели? Они убегали. И спрятались здесь, – его голос был слабым радиосигналом на грани обрыва.

– Илья… что это было? – собственный голос показался Комарову хриплым и чужим. – Ты сделал… как с дядей Глебом?

– Нет. Это не иллюзия. Это – эхо. Настоящее прошлое. Здесь, на Луне, оно… чище. Я наконец узнал правду. Вместе с Вами… – мальчик медленно выдохнул. – Теперь я могу спокойно отправляться домой. Спасибо, дядя Владислав.

Комаров молчал. Его разум, отточенный для анализа тактических ситуаций, вновь беспомощно буксовал перед открывшимся масштабом. Но одна мысль кристаллизовалась с железной ясностью: теперь он знал —одиночество человечества в галактике – это иллюзия, защита, тщательно выстроенная расой инопланетян, прибывших на Землю миллионы лет назад.

Тишина за пределами Солнечной системы была не пустотой, а глухой стеной, за которой могло скрываться что угодно. Или кто угодно.