Читать книгу Церковь безличия - - Страница 4

Зайдя в свою келью, я обнаружил небольшую, ослепительно белую комнату. На голой стене напротив висел большой матовый экран. В углу стояли шкаф-купе и тумба, на которой покоился голосовой помощник – белое яйцо с глянцевой, стерильной поверхностью. В самом центре комнаты располагалась узкая кровать, застланная таким же белоснежным бельём. Всё остальное пространство оставалось пустым.

Я сел на край кровати и вновь окинул взглядом келью. Дверей здесь не было – только высокий открытый проём, через который виднелись такие же ячейки, уходящие вдаль без конца. Их обитатели уже лежали на постелях, недвижимые, уставившись в огромные экраны. Лица, обрамлённые белыми шалями, были залиты холодным, мерцающим светом, а в глазах отражалась лишь полная, безразличная пустота – ни тоски, ни скуки, только абсолютная безучастность.

Минуты тишины прошли в неподвижности, пока скука тяжёлым свинцом не заполнила всё во мне. В этом молчании, нарушаемом лишь ровным гулом экрана, мой взгляд снова остановился на белом яйце на тумбе. Я начал говорить с ним.

Я задавал вопросы о погоде, о правилах Церкви, о природе «Безличия». Он отвечал ровным, безупречно предсказуемым голосом; каждое слово звучало стерильно, логично и безэмоционально. И вдруг меня осенило – какая разительная подмена. Мы, создавшие язык для живого, непредсказуемого общения, добровольно променяли его на это безопасное, абстрактное взаимодействие с заранее выверенными формулами.

В этом, наверное, есть свой резон. Живой диалог – это всегда риск: риск услышать несогласие, быть неправильно понятым, задеть – или быть задетым, породить конфликт. А здесь невозможно спорить, здесь можно только получать безупречные, обезличенные данные. Это не разговор, а только иллюзия общения – окончательный замок одиночества.

Постепенно я открыл, что голосовому помощнику можно озвучивать желания. Стоило произнести: «Я хочу», – и он исполнял просьбу. Но, как оказалось, исполнял с одним неуловимым, но неизменным изъяном: всё созданное им было слегка искажённой копией, лишённой самой сущности.

– Я хочу чипсы.

– Пожалуйста.

На тумбе возникала колба с водянистой субстанцией, безжалостно промаркированной как «ВКУС: СОЛЁНЫЕ КАРТОФЕЛЬ». Я сделал глоток. Привкус и правда напоминал ожидаемый, но это была не еда, а карикатура на еду.

Тогда я, изголодавшийся по-настоящему, пробормотал:

– Я хочу погладить кота.

– Сделано.

И он появился. Сухое, идеально пропорциональное создание с шерстью, которая не линяла, а будто была приклеена. Он механически бегал по комнате по заданной траектории. Его мяуканье было набором сухих, дискретных звуков, лишённых интонации. Когда он лизнул мой нос, я не почувствовал ни шершавости языка, ни тепла, ни слюны – только холодную, как роса, воду.

Я смотрел на этот безупречный симулякр жизни, и внутри всё сжималось от тоски. Система давала мне всё, что я хотел, – но так, чтобы я сам переставал этого хотеть. Она не запрещала мечтать – она убивала сами мечты, подменяя их стерильными, безжизненными дубликатами.

Я сидел в стерильной белизне своей келии, глядя на механического кота, который бегал по кругу. Голосовой помощник молчал, ожидая нового запроса. И тут меня осенило, как холодный ток.

Здесь я могу позволить себе всё, чего пожелаю, – даже то, чего пожелать не могу. Система исполнит любую, самую безумную фантазию, выхолостив из неё душу.

Я представил себе бесконечный каталог симулякров: еды без вкуса, путешествий без впечатлений, чувств без эмоций. И понял страшную истину.

Вот чего здесь может тебе не хватать? – будто бы спросил я себя.

И внутренний голос, глухой и безразличный, ответил:

Да. В таком случае мне не хватает лишь одного… самого желания.

И в этой тишине, лишённой даже позывов к чему-либо, я ощутил окончательную, абсолютную пустоту. Система победила. Она отобрала у меня не свободу, а саму причину хотеть быть свободным.

После общения с механическим другом я почувствовал глухую, умственную усталость и лёг на кровать. И тут меня ждало новое, почти мистическое откровение. Как бы я ни лёг – на спину, набок, свернувшись калачиком, – мне моментально становилось абсолютно удобно. Кровать не была просто мягкой. Она была жидкой, податливой, словно медленно движущаяся вода. Она не просто принимала мою форму – она имитировала её, идеально и мгновенно подстраиваясь под любой изгиб, любое давление.

Я попытался перевернуться по старой привычке, но в этом не было нужды. Я инстинктивно потянулся, чтобы засунуть руку под подушку, но осознал, что и подушки-то нет. Вернее, она была – везде и нигде, являясь частью самой этой разумной жидкости. Даже сама потребность в подушке, это крошечное, врождённое желание комфорта, была у меня украдена и удовлетворена ещё до того, как я успел её осознать.

Я лежал в объятиях совершенного, стерильного удобства. И это удобство было полной противоположностью свободы. Оно не давало отдых – оно растворяло меня, лишая последних точек опоры, последних намёков на собственное, неидеальное, но живое тело.

Сознание медленно уплывало, уступая тяжести, что была приятна и безлична. Я закрыл глаза, готовый наконец отключиться от этого места. И меня ждало ещё одно удивительное открытие.