Читать книгу Сказки о любви и отношениях - - Страница 2

Писала Альбина.

Сказка для тех, кто уже спасал, и устал. Для тех, кто знает: любовь без границ это не любовь. Это долговая расписка.

Замок стоял не на скале, а на болоте воспоминаний. Не того, что было, а того, что могло бы быть, если бы… Если бы не соврал. Если бы не промолчал. Если бы не выбрал их спокойствие, вместо своего дыхания. Его стены это обшарпанный бархат и книги с надломленными корешками: «Как быть хорошим», «Искусство в любви», «Полное собрание о женской логике». Окна, не зеркала, а стёкла в рамах из привычек: «Так принято», «Так надо», «Так же удобно». А в центре был сад. Не ухоженный, а заброшенный с годами: каждый сорняк рос как символ отложенного «нет», каждая трещина в дорожке – не произнесённые слова. И в глиняном горшке, на подставке из старых писем , «Прости, я не приду», «Мне одинока.» – все не отправленные. Рос бутон Желаний. Как ком внутри груди, перед признанием. Как сухое горло, когда глотаешь слёзы, чтобы не испортить ужин. Как тело, когда позволяешь прикоснуться, но не войти. Он не пах. Не манил. Он молчаливо рос, с достоинством тех, кто давно перестал доказывать своё право на существование. А что толку, каму и что доказывать…

Его охранял Хранитель. Не чудовище в шкуре зверя, простой человек в потрёпанном свитере, с руками, помнящими прикосновения, которые не были его, и голосом, приглушённым годами. Его «уродство» было не в лице. В тишине после секса. В том, как он не обнимает, даже когда очень хочется. В том, что просит чая, вместо «поговорим». Он не ждал спасения, от безразличия. Он ждал не осуждения, к его персоне. Он ждал ту, которая перевернет его мир. И вот наконец к нему пришла Нелли.

Не невинная девушка. Не жертвенная овечка. А женщина с тенью под глазами, не от бессонницы, а от недосказанного в прошлом. С телом, которое помнило чужие желания лучше, чем свои. С губами, которые целовали, чтобы отсрочить разговор, о невозможном. Она приехала не по клятве. А потому что устала от быта и глупых «подарков» – тех, что на самом деле были инструкциями к её жизни:

– Кострюли, сковородки – «будь лучшей, хозяйкой.»,

– Шёлк – «прикрой то, что вызывает восхищение у других.»,

– Бытовая химия, как парфюм – «заменяй запах, своей жизни».

А она попросила:

– Привези мне то, что никто не осмелился взять.

Он привёз бутон. Целый. Без этикетки. Без гарантии на возврат.

– «Его даже не выставляли. Он просто… стоял. И смотрел, чтобы я его тебе привёз».

Так и попала Нелли к Хранителю бутона. В замке Нелли не стала «доброй». Она стала, честной. Перестала улыбаться, когда было, по настоящему больно. Перестала кивать, когда не согласна. Перестала распускать волосы, чтобы казаться сексуально. Она спала в своей комнате. Иногда, одна. Иногда, с Хранителем. Но не вместе. А рядом. Кожа к коже, без обязательств. В тишине, без давления, и принуждения. Иногда был секс. Не как искупление. Не как подтверждение любви. А как язык, на котором тело говорит то, что голос ещё не выучил. Однажды, после очередной ночи, когда дыхание выровнялось, а сердца всё ещё стучали в разном ритме, Хранитель прошептал:

– Ты не должна возвращаться…

– Я не хочу, – перебила она. – Но не должна.

И впервые за годы, он не ответил «спасибо». Он просто коснулся её запястья, своими губами. Там, где пульс был слабый, но упрямый, как корень под камнем. Тогда бутон ещё не раскрылся. Но запах появился, горьковато-тёплый – как чай с имбирём и каплей мёда. Как правда, сказанная не в гневе, а в усталости, от ожидания.

Однажды Нелли написала в тетради. «Я не буду спасать тебя от одиночества. Я не стану твоим смыслом, жизни. Но я могу быть, твоей спасительницей. Если захочешь, поделюсь своей пустотой. Если не захочешь, оставлю в покое. Моё “да” только моё. Моё “нет” свято.» Хранитель прочитал. Ни чего не ответил. А ночью, оставил на её подушке листок. С одного края слезинка, не высохшая, а законсервированная в смоле. С другой стороны была надпись: «Я не прошу спасать меня. Я прошу, не называть мою осторожность трусостью. Моё сердце не сломано. Оно, в режиме ожидания. Пока не услышит: “Ты можешь не быть сильным. Здесь”».

В ту ночь бутон не расцвёл. Он открыл один лепесток. Не для света. А для воздуха. На нём, едва заметно, как шрам от старого пореза, превращая всё в слова: «Я не обязан быть прекрасным. Я не обязан быть нужным. Я просто алый. Я здесь. И я выбираю цвести. И это – тоже любовь».

Нелли уехала. Не в слезах. Не с клятвами. С сумкой, в которой лежали:

– тот самый бутон (теперь – в жестяной коробке из-под чая),

– листок со смолой,

– и её контракт – с новой строкой, добавленной чужим почерком: «Я тоже имею право, на любовь».

А в замке Хранитель впервые за 17 лет не закрыл шторы. Впустил свет. И посадил рядом с пустым горшком – черенок полыни. Горькой. Целебной. Той, что растёт там, где всё выжжено но не мертво. Напевая про себя песню.

«Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь,

Любит праздники и громкий смех, пыль дорог и ветра свист.

Он был везде и всегда своим

Влюблял в себя целый свет,

И гнал свой байк, а не лимузин,

Таких друзей больше нет.»

Прошла неделя, Нелли приехала не на карете. На электричке, с потрёпанной сумкой и коробкой из-под чая в руках, держа бутон. Сухой. Хрупкий. Но не рассыпавшийся в прах. Всё это время он жил у неё в шкафу, между свитерами и документами с письмом. Одно для мужа: «Больше не буду хорошей ради тебя. Я подаю, на развод». Другой себе: «Ты имеешь право сказать “нет”, даже если он тебя не отпустит».

Замок не изменился. Только стал легче. Шторы распахнуты. Книги – сняты с полок и стоят на полу, как ступени. А в саду, не один горшок. Целая грядка: полынь, чистотел, зверобой – травы, что не украшают, но выцеживают боль. Хранитель вышел на крыльцо. В рубашке с закатанными рукавами – и следом от шрама на предплечье, который он больше не прикрывал. Он не бросился к ней. Не спросил: «Почему, так долго?» Он просто кивнул – как кивают тому, кого не потеряли, а отпустили.

– Ты посадил сад?– спросила Нелли.

– Не сад. Аптеку, – ответил он. – На случай, если снова захочется выпить чашечку хорошего чая.

Она протянула ему коробку. Он взял её не торопясь, как берут горячую чашку: осторожно, но без страха. Открыл. Посмотрел на бутон. Потом на неё. И впервые за всю их историю спросил:

– Ты хочешь, чтобы он расцвёл?

– Хочу? – Нелли замолчала. Не как раньше, из страха нарушить хрупкость момента. А как взрослый человек, взвешивающий желание, не обязанность.

– Я хочу, чтобы он остался собой.

– Даже если это невозможно?

– Особенно, если это возможно.

Тогда Хранитель достал из кармана ножницы. Старые. Затупленные.

– Я думал, однажды их выброшу.

– Зачем?

– Просто это очередной хлам, который я хотел выбросить, с воспоминаниями, о прошлых ошибках.—Он открыл лезвия. – Но ты ушла. И вернулась.

– Значит, это не хлам, а нужная вещь?

– Значит, – сказал он, – можно жить по-новому.

И, не отрывая взгляда от неё, поднёс ножницы к бутону и отрезал стебель на два пальца выше корня. Нелли не вскрикнула. Не бросилась спасать цветок. Она увидела: Кончик стебля не потемнел. Не завял. А просочился прозрачной влагой не слезой, не соком, а чем-то средним: жизнью, готовой к пересадке.

– Он не расцветёт, – сказал Хранитель. – Но теперь может дать корни.

– А если не захочет?

– Тогда просто будет растением. Не символом. Не долгом.

– Просто… здесь?

– Просто здесь. – Они посадили бутон в землю, не в горшок, а прямо в сад, между полынью и зверобоем. Без ритуала. Без молитвы. Только тёплые ладони, прижимающих землю. На следующее утро – первый росток. Не лепесток. А тонкий, зелёный побег, с двумя листочками, похожими на раскрытые ладони. На одном капля росы. На другом царапина от ножниц. Он не тянулся к солнцу. Он держал равновесие – между светом и тенью. А в доме, на кухне, где раньше варили компот из вежливости, теперь стоял чайник. В нём была вода, полынь, мёд. И два стакана. Один с трещиной. Другой с надписью, выцарапанной ногтем: «Ты мой свет.» Хранитель налил. Нелли взяла свой. Они не чокнулись. Не сказали «за нас». Они просто выпили – медленно, чувствуя горечь, тепло, сладость. Как жизнь. Как выбор. Как – возвращение.

Мораль сказки…

Некоторые мужья, как инструкции к бытовой технике: пишут от имени любви, а на деле сборник правил пользования ею. Они не слышат женщину они настраивают её: в режим «тихо», функция «согласна», таймер «не мешай». Им не нужна спутница – им нужен аппарат, который варит компот из вежливости, греет постель из долга, и молчит, особенно когда внутри кипит. Но однажды аппарат выходит из строя… не сломавшись включившись. И оказывается: то, что он называл «нестабильностью» – был её пульс. То, что он считал «капризом» был её голос. А то, что он списал как «истерику» было первым криком после семнадцати лет задержки дыхания. Пусть утешает себя мыслью, что она «изменила»… На самом деле – она просто перестала притворяться, что его тишина – это музыка. А настоящая любовь, кстати, не требует гарантийного талона. Она не боится поломок. Она сама – ремонт. И это сугубо моё мнение…