Читать книгу Последние Капетинги (1226-1328) - - Страница 4

I. ДВОРЯНСТВО.

ФИЛИПП АВГУСТ, продолжая дело своих предшественников, добился больших успехов для Капетингской монархии. Фронда, последовавшая за смертью Людовика VIII, не нанесла никакого ущерба. Людовик IX по достижении совершеннолетия был очень могущественным королем. Уважая права других, будучи самым консервативным человеком, каким мы его знаем, он должен был довольствоваться наследством, обеспеченным ему предками. Сохранить Францию в ее границах и общество в том состоянии, в каком они были на момент его восшествия на престол, – таким, по сути, был его идеал. Но, столь же ревниво оберегая свое право, или то, что он считал своим правом, как и уважая права других, он не должен был колебаться, защищаясь от посягательств дворянства, которое, хотя и было сломлено, еще не стало безобидным, а также духовенства. Всю жизнь перед его глазами стояли сцены из времени его малолетства: отступление из Монлери, дороги, перехваченные вооруженным дворянством, добрые люди Парижа, освободившие его, – воспоминания, весьма способные внушить ему ужас перед мятежом.

Кроме того, полный доверия к умению своей матери, он оставлял ей, пока она была жива, решающее влияние в своих Советах. Царствование королевы Бланки продлилось далеко за пределы законного срока ее «управления». После, как и до 1235 года, Бланка фигурирует в публичных актах рядом с Людовиком, она присутствует на встречах сына с принцами и иностранными послами; она принимает "прошения, доклады, обязательства; она навязывает свою волю. Никто не был в неведении о ее власти. Когда один человек, которому сенешаль Пьер д'Атье отказал в слушании, пригрозил пожаловаться королю: «Ах! – воскликнул сенешаль, – я дал бы сто марок серебра, чтобы больше не слышать ни о короле, ни о королеве!»

ДВОРЯНСТВО.

Рука Бланки Кастильской видна, в частности, в энергичных демонстрациях, которые рассеяли, на следующий день после совершеннолетия Людовика IX, непредвиденные опасности, почти сравнимые с теми, от которых десятью годами ранее угрожали Короне.

НОВАЯ КОАЛИЦИЯ.

Тибо Шампанский, ставший королем Наварры, никак не мог утешиться от того, что уступил королю за сорок тысяч ливров оммаж за Блуа, Шартр, Сансерр и Шатодён, древнее наследство своего дома. У него не было никакой надежды вернуть их через судебный иск перед судом пэров. Он взялся за оружие. От первого брака у него была дочь, Бланка, наследница Наварры, ранее обещанная принцу Бургундскому, затем принцу Кастильскому; внезапно, 16 января 1236 года, он выдал ее замуж за Жана Рыжего Бретонского, сына Пьера Моклерка, без согласия короля, которого он был обязан запрашивать. Союз Бретани и Шампани, столь страшившийся и столь грозный, был таким образом заключен. Тибо и Пьер надеялись получить гарантии от графа Бургундии, графа Бара, графа Макона, сеньора де Куси; папа предоставил разрешение на совершение брака; Гуго де ла Марш, верный делу Бланки в последние годы малолетства, пообещал Тибо свою поддержку.

Тогда стало видно, насколько сильна позиция короля и насколько бессильны противники: простое собрание королевского рыцарства в Венсене положило конец, в июне, этой зарождающейся коалиции, без боя. Тибо, Моклерк, уже принявшие крест, обязались покинуть Францию как можно скорее, ради Святой Земли, и подтвердили все домениальные уступки, на которые они ранее согласились. Но Тибо не отделался так дешево: в момент, когда он входил в залу, где его ждали король и королева-мать, все еще снисходительная к выходкам своего бывшего поклонника, чтобы принять его покорность, люди, подосланные Робертом Артуа, швырнули ему в лицо белый сыр, другие говорят – требуху, в то время как слуги у дверей отрезали хвост его лошади. «Король Наварры, – говорит Реймский менестрель, – ушел сильно разгневанный перед королевой и показал ей, в каком состоянии его оставили, несмотря на его охранную грамоту». В этом досадном положении рыцарственный Тибо, уже покрытый плевками Гуго де ла Ферте и ему подобных, исчезает из нашей истории.

БРАКИ, ИЗБЕЖАННЫЕ ИЛИ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ.

Это опять же Бланка Кастильская воспрепятствовала, в первые годы правления своего сына, нескольким бракам, которые были бы весьма невыгодны для королевского дома и для общественного спокойствия. Роберт Артуа, брат Людовика IX, был обручен еще в 1235 году с Марией, дочерью графини Жанны Фландрской, – помолвка, которая сулила, если бы Мария жила, Фландрию Капетингу. Два года спустя, графиня Жанна, вдова Феррана Португальского, возымела фантазию вступить во второй брак с молодым Симоном де Монфором, хотя ей было под стать быть бабушкой. Если бы этот честолюбивый персонаж, Симон де Монфор, утвердился, как граф Фландрии, на континенте, вместо того чтобы быть вынужденным проявлять свою активность, как глава английских баронов, против короля Генриха III, судьбы Франции и Англии могли бы измениться. Королева запретила этот брак, и Жанна вышла замуж за Томаса Савойского, свояка Людовика IX. Дочь Раймунда VII, «демуазель Тулузская», которая со времени Парижского договора воспитывалась при дворе и была обещана одному из детей Франции, была соединена с принцем Альфонсом. Но для того чтобы все тулузское наследство было обеспечено Альфонсу, необходимо было, чтобы тесть остался вдовцом. Если Раймунд VII не женился вновь, то это потому, что королева за этим следила. Наконец, два крупных северных фьефа, графство Булонское и графство Понтьё, были отданы двум племянникам Бланки Кастильской. Жанна, наследница Понтьё, была сватана королем Англии; королева надавила на Григория IX, чтобы расстроить проект, столь мало соответствующий ее желаниям, и Жанна вышла замуж за Фердинанда III Кастильского. Что касается графства Булонского, то вдова Филиппа Юрпеля, Маго Булонская, принесла его «мессиру Альфонсу», младшему сыну Урраки Португальской, сестры Бланки, который воспитывался во Франции вместе с братьями Людовика IX. Этот Альфонс, граф Булонский, осыпанный благодеяниями своей тетки, чьим любимцем он был, стал позже королем Португалии.

ПОСЛЕДНИЕ ВООРУЖЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ.

Несмотря на все эти предосторожности, королю пришлось обнажить меч. В Пикардии, Шампани, Бургундии, Бретани, провинциях, еще недавно столь неспокойных, мир был восстановлен. Пьер Моклерк, передав Бретань своему совершеннолетнему сыну; граф Жан де Макон, продав королю свое графство Макон (февраль 1239 г.); герцог Бургундии, граф Барский, Тибо Шампанский, давно уже крестоносцы, готовились к заморскому паломничеству. Но для того чтобы очень беспокойное дворянство Юго-Запада, до тех пор пощаженное, оставалось спокойным, и для того чтобы Лангедокский Юг окончательно примирился с условиями Парижского договора, требовалось еще одно усилие.

ЮГО-ЗАПАД.

В 1241 году принц Альфонс Французский, зять графа Тулузского, достигнув двадцати одного года, был наделен апанажем, завещанным ему Людовиком VIII: графствами Пуату и Овернь. По этому случаю в залах Сомюра были устроены великолепные празднества, воспоминание о которых, семьдесят лет спустя, еще сохранил сияние сеньор де Жуанвиль: «За столом короля сидели граф Пуатье и граф Жан де Дрё, только что посвященные в рыцари, граф де ла Марш и добрый граф Пьер Бретонский; напротив сидел король Наварры, в камзоле и мантии из сатина, красиво отделанный золотыми ремнями, застежкой и шапочкой… Перед королем разрезал мясо ножом добрый граф Жан де Суассон. Для охраны стола короля находились мессир Имбер де Божё, который позже стал коннетаблем Франции, мессир Энгерран де Куси и мессир Аршамбо де Бурбон; позади этих трех баронов – тридцать их рыцарей в камзолах из шелковой ткани и множество сержантов, одетых в гербы графа Пуатье, нашитые на шелк… Эти залы Сомюра устроены наподобие клуатра белых монахов, но они очень велики, ибо на стороне, где сидел король, сидели также двадцать епископов или архиепископов, а на верхнем конце – королева Бланка, которой прислуживали граф Булонский, добрый граф Гуго де Сен-Поль, и один немец восемнадцати лет, сын святой Елизаветы Тюрингской… В другом конце клуатра находились кухни, погреба, хлебные кладовые и расходные отделения. И во всех других крыльях и на среднем дворе сидела большая толпа рыцарей; говорили, что их было добрых три тысячи, и никогда не видели столько сюрко и другой одежды из золотой и шелковой ткани на одном празднестве…»

После празднеств в Сомюре графа Альфонса повели в Пуатье, чтобы он принял там оммаж своих вассалов. Однако среди этих вассалов был Гуго де Лузиньян, граф де ла Марш, второй супруг «королевы» Изабеллы, вдовы Иоанна Безземельного, матери короля Англии. Принести оммаж молодому человеку за земли, которые еще недавно принадлежали наследству английских принцев, казалось ему, и особенно его жене, жестоким унижением. Из Лузиньяна, где он собрал столько людей, сколько смог, он прибыл в Пуатье в сопровождении бывшей «королевы». Людовик IX, застигнутый врасплох, имел с ними в течение пятнадцати дней многочисленные встречи. «Король не посмел уехать, – сообщает Жуанвиль, – не придя к соглашению с графом де ла Марш; я не знаю, как они договорились; но многие говорили, что граф Пуатье и он заключили дурной мир». Однако не такой уж дурной, ибо Гуго де Лузиньян смирился с церемонией оммажа и с реституциями в Онисе. Людовик IX и его братья были приняты на ночлег по отъезде в замке Лузиньян. Но Гуго, уступив таким образом, не учел негодования своей семьи.

События, последовавшие за пребыванием двора в Лузиньяне, известны из конфиденциального отчета, направленного королеве-матери (между июлем и декабрем 1241 г.) одним буржуа из Ла-Рошели: «Дама де ла Марш, пишет этот агент, в своем бешенстве приказала вынести из замка ткани и сундуки, матрацы, сиденья, сосуды, вплоть до образа Богородицы и убранства часовни, и велела перевезти их в Ангулем. При виде этого граф, огорченный, попросил у нее объяснений, смиренным и покорным тоном, и сказал ей, что она может купить такую же красивую мебель в Ангулеме, если захочет. «Вон из моего присутствия, – сказала она ему, – вы, который оказываете честь тем, кто вас обездоливает; отныне я вас больше не увижу!» В Ангулеме она закрыла перед ним свою дверь на три дня; затем, рыдая: «Недостойный муж, разве вы не видели в Пуатье, где я должна была ждать три дня, чтобы отдать свой долг вашему королю и вашей королеве, разве вы не видели, что в тот момент, когда я предстала перед ними в комнате, король сидел с одной стороны кровати, а королева с другой, с графиней Шартрской и ее сестрой аббатисой (Фонтевро), и они даже не пригласили меня сесть, чтобы унизить меня перед всеми? Ибо это было унижением – оставить меня там, как служанку, стоящую, на виду у всего народа, перед ними; и ни при моем входе, ни при выходе они не встали ни на йоту, из презрения ко мне, как и к вам… Горечь и гнев, еще больше, чем потеря этой земли, которой они нас лишили, убьют меня, если, с Божьей помощью, им не придется в том раскаяться и не потерять своего…» При этих словах и при виде этих слез граф, добрый, как вы знаете, был очень растроган и сказал: «Мадам, приказывайте, я сделаю все, что смогу, знайте это». – «Ну что ж, – сказала она, – иначе вы никогда больше не ляжете со мной». И он поклялся со всей силой, что исполнит ее волю».

Так граф де ла Марш решился на заговор. Услужливый корреспондент Бланки Кастильской был в курсе его интриг: «В Партене состоялась конференция с графом д'Э, Жоффруа де Лузиньяном и всеми баронами Пуату. «Поскольку французы, – сказал один из них, – нас, пуатевинцев, всегда ненавидели, они захотят отнять у нас все наше добро… и будут обращаться с нами хуже, чем с нормандцами и альбигойцами; ибо сегодня малейший сержант короля творит свой произвол в Шампани, в Бургундии и повсюду, потому что все бароны, как рабы, не смеют пошевелиться без его приказа. Я предпочел бы, – добавил он, – быть мертвым, и вы все, как и я, чем быть такими. Буржуа также боятся их господства из-за гордыни их слуг, будучи далеко от двора (короля) и не имея возможности туда отправиться, что ведет к их разорению. Приготовимся же мужественно сопротивляться, чтобы не погибнуть всем вместе…» Тут они вступили в союз и пришли в Ангулем, чтобы поговорить с «королевой» (графиней де ла Марш), которая, против своего обыкновения, приняла их почетно, даже тех, кого не любила, и они возобновили свой договор в ее присутствии…» После этого пуатевинцы сговорились с англо-гасконцами: «Они прибыли в Понс, где находился сенешаль Гаскони, только что вернувшийся из Англии… Там собрались все бароны, шателены и сеньоры Гаскони и Ажене, мэры и эшевены Бордо, Байонны, Сент-Эмильона, Ла-Реоля, и граф Бигоррский, и шателены епископства Сента. И все говорили, что если они подчинятся французам, то будут разорены. Сейчас земля принадлежит им, и они делают на ней что хотят; ибо король Англии, даже в Бордо и Байонне, не считается; и этот король дает им достаточно; что же до французов, то они отнимут у них их добро. Вот что говорили люди, имевшие инструкции. В конце они заключили союз…»

Движение вскоре распространилось на весь регион юго-запада и юга. Комменж, Арманьяк, Лотрек, Нарбонна присоединились; и граф Тулузский, невольный тесть Альфонса Пуатье, предвкушая реванш за прошлые и настоящие унижения, бросился в авантюру; его тем охотнее выдвинули на передний план, что он лучше, чем кто-либо, представлял против Франции страдания и обиды Юга. В лигу также вступили король Арагона, сеньор Монпелье, и, что естественно, король Англии, сын оскорбленной графини. Говорили, что Моклерк, король Наварры, король Кастилии и император Фридрих II прислали ободрения. Словом, образовалась коалиция, однако менее грозная в действительности, чем на вид, как показали события и как предвидел буржуа из Ла-Рошели, хорошо знавший зачинщиков предприятия: «Остерегитесь, мадам, если вы пошлете к графу и графине де ла Марш, просить их; пусть к ним обратятся красиво и хорошо: законное требование, смело подкрепленное действиями, сделает их более сговорчивыми; они уступят только из страха, как обычно… Но если пуатевинцы начнут войну, я хорошо знаю, что это будет следствием справедливого провидения Божьего, что они потеряют по своей неблагодарности то, что вы, ради блага мира, им оставили. И я верю, что суд Божий падет на них, потому что их люди их не любят. Земля сама сдастся вашему сыну, если так будет, хотя общины Гаскони и обещали им прислать в случае нужды пятьсот наемных рыцарей, пятьсот сержантов и пятьсот конных арбалетчиков, и тысячу пехотинцев. Но я об этом забочусь, как о яйце…; они не посмеют пошевелиться…; если же сделают это, их имущество – ваше…»

Граф Альфонс держал свой двор в Пуатье в день Рождества. Это стало поводом для разрыва, подготовлявшегося шесть месяцев. Гуго де Лузиньян публично объявил вызов своему сюзерену, оскорбительным образом отказался от принесенного оммажа и выступил в поход. Как он и ожидал, французский двор конфисковал его фьефы, и король созвал армию для исполнения приговора (апрель 1242 г.).

История экспедиции Людовика IX в регион юго-запада в 1242-1243 гг. делится на три периода.[1] Сначала королевская армия, выступившая из Шинона в боевом порядке, «как это принято у французов» (Матвей Парижский), вторглась во владения Лузиньянов и захватила замки. Затем в дело вступил король Англии. 12 мая 1242 года он высадился в Руайане со своим братом Ричардом Корнуэльским, который называл себя графом Пуатье, с тремя сотнями рыцарей и бочками, полными стерлингов. Чтобы оправдать свое вмешательство, он обратился к французам с рекламациями в угрожающем тоне: они ограбили Савари де Молеона, заняли Брессюир, нарушили перемирие; 16 июня он велел передать свой вызов Людовику IX по этим мотивам. Однако он не был готов. Пока Людовик сносил крепости Фронтене (ныне Фронтене-л’Абатю) и Мата, он бродил от Сента до Тонне-Шаранта, от Тонне до моста Тайлебурга, не решаясь перейти в наступление. Но сеньор Тайлебурга, Жоффруа де Ранконье, был личным врагом графа де ла Марша; он поклялся не брить бороды и не стричь волос, пока не отомстит этому графу; он сдал место французам. Утром в понедельник 21 июля две армии оказались друг против друга, разделенные только Шарантой: французский лагерь на правом берегу, вокруг города, походил «на большой и многолюдный город»; англичан, малочисленных, – на левом берегу. Неравенство сил показалось столь большим, что, по совету графа Корнуэльского, Генрих III, которому грозило отрезание путей отступления обходным движением врага, переправившегося через реку в двух местах, попросил перемирия; к вечеру он свернул лагерь.[2] На следующий день под стенами Сента завязалась битва: она была короткой и мало кровопролитной; король Англии подал сигнал к бегству. Тут же пуатевинцы, «которые привлекли его своими обещаниями», покинули его; Рено де Понс предал его; граф де ла Марш и его жена взмолились «на коленях, в слезах» о милосердии победителя (26 июля). В ночь с 26 на 27 англичанин, извещенный об этих изменах и будучи на грани пленения, поскакал поспешно до Блая. 1 августа, на лугу близ Понса, Людовик IX принял покорность пуатевинцев и объявил Лузиньянам условия своего прощения. Впрочем, кампания закончилась вовремя, ибо королевская армия, обремененная больными (сам король чуть не умер от «лагерной болезни»), была признана не в состоянии предпринять осаду Блая. До конца августа победители отдыхали в Туре, Генрих III и его люди – в Бордо. Оставался Раймунд VII, чьи силы были еще целы. Против него было направлено усилие короля в третий период войны.

ЮГ ЛАНГЕДОКА.

Борьба складывалась для графа Тулузского в невыгодных условиях. Дворянство Юга никогда не умело организовать сопротивление против врага с Севера. Разбитое, избитое, оно потратило после договора 1229 года последние силы своего отчаяния в бессвязных судорогах. Тот же Раймунд VII, который в 1242 году, ободренный иллюзорным союзом с принцами Испании и Гаскони, взялся за оружие для авантюры, заранее обреченной, двумя годами ранее отказался помочь Раймунду Тренкавелю, сыну последнего виконта Безье, в нападении, которое на время поставило под угрозу французское господство в Каркассоне и Нарбонне.

Приблизительно в августе 1240 года Тренкавель,[3] во главе отряда фаидитов (изгнанников) страны, укрывшихся в Каталонии, вторгся в бассейн Од; Терменес, Минервуа, Каркассес и Кабарде, Лим, Але, Монреаль, множество замков и местечек встретили его с триумфом; французский сенешаль Гийом дез Орм был вынужден запереться со своими людьми и с клириками края, на которых охотились фаидиты, в Сите Каркассона. Но Тренкавель, предоставленный самому себе, без осадных машин, отбитый от Сите, был вынужден отступить перед армией помощи, которую Людовик IX поспешил, при первой тревоге, послать против него под командованием Жана де Бомона и маршала Ферри Пасте. Каркассес долго сохранял память и ужас перед именем Жана де Бомона, который учинил зимой 1240-1241 годов ужасающие репрессии. Этот персонаж, чья жестокость была известна, вешал мятежников гроздьями после капитуляции Монреаля. С этой беспощадной кампании датируется окончательное исчезновение или лишение владений старых сеньориальных семей региона. Когда Раймунд VII ввязался в заговор графа де ла Марша, друзья Тренкавеля владели лишь двумя крепостями в Корбьере, на границах Фенуйеда и Руссильона: Монсегюром и Керибю. Однако старый альбигойский дух сохранялся. Как только граф Тулузский объявил о намерении вступить в борьбу, его поведение было приветствовано убийством в Авиньоне нескольких инквизиторов (май 1242 г.). Подумали, что, за исключением епархии Каркассона, слишком недавно опустошенной, угнетенный Юг поднимется целиком, чтобы сыграть последнюю партию.

Ничего подобного не произошло. Раймунд VII, захватив Нарбонну и Безье, прибыл в августе в Бордо, где потерял время в ссорах с Симоном де Монфором, графом Лестерским, свояком короля Англии и сыном наследственного врага дома Тулузы. Он осаждал Пенн-д’Ажене, когда узнал об измене графа Фуа. Этот граф, один из тех, кто толкнул его на мятеж, только что заключил договор с французами и послал ему вызов. В то же время выступили две королевские армии: одна, которую граф де ла Марш и Пьер Бретонский с унижением вели против своих бывших союзников, была призвана следить за испанцами, которые, впрочем, не подали признаков жизни; другая угрожала Керси. Этого хватило, чтобы обескуражить южан. Раймунд решился 20 октября просить королеву Бланку, свою родственницу, заступиться за него еще раз: он целиком полагался на милосердие короля. Он получил перемирие, затем – в Лорри, в январе 1243 г. – мир, при условии соблюдения договора 1229 года и предоставления заложников; он торжественно обязался преследовать еретиков и изгонять их со своих земель. Арно Нарбоннский был также помилован и дал те же обещания, к которым письменно присоединились множество сеньоров и городов Лангедока. Давно уже замечено, что именно с Лоррийского мира горькое негодование альбигойских провинций уступило наконец место покорности. Последние притоны фаидитов пали, Монсегюр в 1244 году, орлиное гнездо Керибю – в 1245 году. Дворяне Лангедока, как Оливье де Терм, бывший сподвижник Тренкавеля, примирились с неизбежным настолько, что добились благосклонности короля. К концу века Северная Франция, в свою очередь, должна была быть наводнена и как бы завоевана советниками, чиновниками и государственными мужами Юга.

«С того времени, – говорит Гийом де Нанжи, говоря о покорности пуатевинцев и графа Тулузского,[4] – бароны Франции перестали предпринимать что-либо против своего короля». Экспедиция 1242 года – последний акт энергии, который французской короне пришлось проявить в XIII веке против высшего дворянства фьефов, приобретенных или расчлененных Филиппом Августом и Людовиком VIII. Что же до дворянства старейших провинций монархии, то королям XIII века приходилось заниматься им лишь для подавления отдельных эксцессов, не имевших политического значения. Людовик IX, в частности, был очень страшен дворянам своих доменов. Они были весьма недовольны мерами, которые он принимал в интересах общественного порядка, в ущерб их самым дорогим привилегиям; но, насколько нам известно, их недовольство выразилось лишь в песнях в честь доброго старого времени.

ЛИГИ ДВОРЯН.

Однако англичанин Матвей Парижский говорит в нескольких местах своей «Хроники» об оппозиции баронов Франции воле их короля. Приписывает ли он таким образом нашей стране, по аналогии, нравы своей? Или же бароны Франции действительно были в ту эпоху силой, с которой король считался? Людовик IX, как и его предшественники, часто оправдывал свои действия одобрением «баронов Франции»; император Фридрих II и папы обращались к ним; и они образовывали «лиги». Смутное и неопределенное тело «баронов Франции» могло, таким образом, издалека производить впечатление. В действительности оно не имело прочности; и вся активность «лиг» дворян, следы которых существуют, была потрачена при Людовике IX, как и при предшествующих царствованиях, не на организацию сопротивления королевской власти, а на борьбу с традиционным врагом дворянства, то есть с духовенством.

В сентябре 1235 года собрание, собравшееся в Сен-Дени в присутствии короля, где наряду с главными офицерами и советниками Короны фигурировали Жан де Бомон, Жоффруа де Шапель, Ги де Шеврез и др., множество баронов обратилось с жалобами к Григорию IX на епископа Бове, архиепископов Реймса и Тура, которые пытались уклониться от юрисдикции королевских и сеньориальных судей в мирских делах. Они писали: «Король, его предки и наши всегда уважали права церквей королевства; но вот прелаты хотят ввести новшества и стремятся присвоить себе то, что им не принадлежит. Мы не можем на это согласиться. Поэтому мы просим вас сделать так, чтобы права королевства и наши уважались, как они уважались прежде, ибо мы, знайте, король и мы, решили не терпеть более злоупотреблений». Григорий ответил, упрекая короля в том, что он издал, совместно с баронами, статуты, посягающие на свободу Церкви.

Одиннадцать лет спустя, на этот раз по наущению императора Фридриха, множество баронов Северной и Западной Франции заключили пакт об ассоциации и взаимной защите против притязаний духовенства. Они избрали в ноябре 1246 года постоянный комитет из четырех членов: Гуго, герцога Бургундии, Пьера Моклерка, Гуго де Лузиньяна и Гуго де Шатильона, графа де Сен-Поль; и они обязались клятвой, они и их наследники, платить каждый год перед Сретением (2 февраля) в месте, указанном письмами четырех комиссаров или одного из них, сотую часть своих доходов; комитет Четырех имел право исключать провинившихся соучастников или тех, кто позволил бы себя запугать отлучением. От имени Лиги был составлен краткий и агрессивный манифест. Какой была позиция Людовика IX перед лицом этих странных шагов? Неизвестно. Ходили слухи, что он, в согласии с баронами, как в 1235 году, сам скрепил печатью хартию ассоциации; но, на самом деле, внизу этой хартии королевская печать не видна. Возможно, он дал аудиенцию конфедератам и пообещал им сделать представления от их имени Святому Престолу. Но предполагают, и это вероятно, что он мало поощрял лигу, снабженную собственным управлением и бюджетом. Однако если он и старался ее распустить, как просил папа, следы его усилий совершенно исчезли. Папа (Иннокентий IV) один протестовал буллой (от января 1247 г.), которая предает анафеме статутариев, авторов «статутов» ноября, переписчиков этих статутов, сеньоров и города, которые позволили бы их опубликовать, конфедератов настоящих и будущих, и всех тех, кто будет платить взнос в сотую часть. Иннокентий не называет короля, но приглашает прелатов королевства собраться, со своей стороны, «в честь Бога и Церкви, будь то в Париже или в другом месте»; легат Эд де Шатору действительно проповедовал перед «парламентом прелатов», собравшимся в Париже «в год, когда бароны Франции составили заговор против Церкви».

Антиклерикальная лига ноября 1246 года существовала еще весной 1247 года, ибо в мае Бонифаций Кентерберийский писал из Лиона своему брату: «Здесь ждут представителей баронов, и полагают, что при их прибытии Курия не будет смеяться». Затем она исчезает из виду. Матвей Парижский утверждает, что папа сумел избавить от нее Церковь Франции благодаря разумному распределению бенефициев среди родственников и друзей «союзников». Однако булла от 20 июня 1252 года объявляет, что во Франции «бароны» продолжают запрещать своим подданным дарить церквям и монастырям недвижимость или ренту и пытаются аннулировать все подобные дары, сделанные за последние сорок лет: статутарии должны быть лишены фьефов, которые они держат от церквей, и их дети не могут быть наделены бенефициями. 21 марта 1253 года папа, пиша епископу Орлеанскому, говорит, что «бароны и дворяне Франции, правда, отказались от своих лиг и статутов против духовенства, но те, что в епархии Парижа, снова начали вступать в союзы и публиковать постановления, чтобы подчинить своей власти епископа и его церковь; они постановили страшные наказания для нарушителей этих статутов; люди были убиты или искалечены за их нарушение». Александр IV приказал в июле 1257 года возобновлять на всех провинциальных и епархиальных соборах анафемы Гонория III и Иннокентия IV против инициаторов и членов враждебных Церкви ассоциаций. Акты некоторых епархиальных синодов дают знать, что буржуа и крестьяне, burgenses et rustici, объединялись в некоторых местах с лигированными дворянами.

II. ЛЮДОВИК IX, СВЯТОЙ ПРЕСТОЛ И ДУХОВЕНСТВО ФРАНЦИИ[5]

Людовик IX был предубежден в пользу Церкви и духовенства: «Рассказывают о короле Филиппе, моем деде, – говорит он в своих «Наставлениях», – что однажды один из его советников предупредил его, что Святая Церковь причиняет ему большой ущерб и вред, ибо клирики прибегают к его праву и посягают на его юстицию; было удивительно, что он это терпит. И добрый король ответил, что охотно этому верит; но что, когда он смотрит на милости, которые оказал ему Бог, он предпочитает уступить в своем праве, нежели вызывать распри с Церковью». Впрочем, этот принцип не помешал Филиппу Августу сурово обращаться с клириками. Бланка Кастильская также не щадила их, как мы видели. Набожность Людовика IX также не доходила до того, чтобы позволить либо национальному духовенству, либо римлянам злоупотреблять своими духовными прерогативами для узурпации светской власти. Анекдоты, показывающие его большую свободу духа и слова перед угрожающими требованиями высоких церковных сановников, уже приводились. Не один современник удивлялся этой энергичной и подчас суровой позиции святого Людовика в его отношениях с епископатом и Римом; но удивляться этому – значит плохо знать духовенство Средних веков и чувства, которые оно внушало самым благочестивым мирянам. Все государственные мужи XIII века прекрасно умели отличать священника от церковного сеньора, часто светского, весьма светского, наделенного обременительными привилегиями, обладающего облагаемым имуществом. Клирики не преминули позже восхвалять время святого Людовика как благословенную эпоху для Церкви; но пока святой Людовик был жив, они горько жаловались, как обычно, на то, что их угнетают больше, чем когда-либо.

ЦЕРКОВЬ ФРАНЦИИ, СВЯТОЙ ПРЕСТОЛ И КОРОНА.

Политическая история Церкви Франции в XIII веке, еще не написанная полностью, на первый взгляд, сбивчива и состоит из противоречивых событий. Чтобы понять ее, нужно учесть, что эта Церковь была очень многолюдной, беспокойной республикой, имевшей свою иерархию, свои суды, свои совещательные собрания (на провинциальных соборах и епархиальных синодах), и где даже образовывались, по случаю, «лиги», подобные дворянским. Хотя она была раздираема яростными раздорами – между регулярными и светскими клириками, митрополитами и епископами, епископами и капитулами и т.д. – ее члены были согласны защищать (иногда нападая) свои сословные интересы от антагонистических интересов и алчности светского общества. Но, поскольку она не располагала материальной силой, ей была нужна поддержка. Против «баронов», своих самых грубых противников, и против своих собственных подданных она инстинктивно прибегала либо к королю, самому могущественному носителю материальной силы, либо к Святому Престолу, представителю высшего морального авторитета. Однако в XIII веке ни один из этих двух защитников Церквей, Корона и Святой Престол, не соглашался помогать им, не требуя взамен их повиновения и служб. Но повиновение часто было тягостным, и просьбы об услугах иногда казались, почти всегда казались заинтересованным лицам чрезмерными. Отсюда искушение или необходимость для национальной Церкви защищаться от своих защитников, которые тоже угрожали ее вольностям и кошельку. Следовательно, духовенство XIII века призывало папу и короля против баронов, папу против короля и короля против папы. Оно всегда утверждало, что его преследуют и грабят все. Это потому, что оно не хотело иметь хозяев и, поскольку полная свобода Церкви в Государстве и полная свобода в Церкви противоречили природе вещей, было вынуждено ее терпеть.

По поводу обложения налогами церковных имуществ клирики времен святого Людовика поднимали самые громкие жалобы. Они энергично обличали перед королем вымогательства пап. Они энергично обличали перед папами вымогательства короля.

1. Церковь Франции и фискальная политика Святого Престола.

«ПРАГМАТИЧЕСКАЯ САНКЦИЯ».

И сначала, вымогательства пап. Долгое время приписывали Людовику IX некое постановление, называемое «Прагматической санкцией», датированное мартом 1269 года, которое якобы запрещало нерегулярные предоставления церковных бенефициев (ст. 1), симонию (ст. 3) и воспрещало обременительные поборы, взимаемые Римской курией с духовенства королевства (ст. 5). Этот акт, считавшийся в XVII и XVIII веках оплотом свобод Галликанской церкви, является подложным: он был сфабрикован в XV веке людьми, не знакомыми с формулярами, употреблявшимися в канцелярии прямых Капетингов, с целью дать Прагматической санкции Карла VII почтенный прецедент. Но Прагматическая санкция 1269 года, будучи подложной, правдоподобна ли? Подложная Прагматическая санкция грубо неправдоподобна, говорили, ибо она предполагает в 1269 году существование нерегулярных предоставлений и симонии, тогда как эти злоупотребления в то время не существовали; она ложна, ибо в ней объявляется, что епархии ужасно обеднели от денежных сборов в пользу Римской курии, тогда как такие сборы были еще неизвестны в XIII веке; она ложна, наконец, ибо подразумевает у ее автора «решительную независимость по отношению к Святому Престолу, совершенно противную характеру Людовика IX». Однако мы уже знаем, что характер Людовика IX был вовсе не таков, каким ему приписывало большинство историков, плохо осведомленных; другие соображения, которые были развиты для установления неправдоподобия Прагматической санкции, также не выдерживают проверки фактами.

Именно в XIII веке, действительно, был ясно поставлен впервые великий вопрос о правах Святого Престола на имущества национальных Церквей, который при Карле VII все еще оставался открытым. Клирики имели пользование церковными имуществами. Но собственность на эти имущества (и, следовательно, право облагать их налогом, ибо право облагать было связано, в представлении людей Средневековья, с правом собственности), кому она принадлежала? Богу? Вселенской Церкви? Папе? Бедным? Наследникам древних дарителей? В Риме сложилась теория, что папа имеет право ими распоряжаться и облагать их держателей. В 1256 году папский сборщик заявил, собственными словами, на синоде в Лондоне, что «все церкви принадлежат господину папе» (Omnes Ecclesiae sunt domini papae). Тем самым ущемлялись и клирики-пользователи, и светские князья, которые не могли без неудовольствия видеть, как деньги церквей их владений утекают в сундуки римлян. Тем не менее, со времен Иннокентия III была допущена обычай обложения церквей папским декретом. Папы облагали налогом сначала церкви, на вселенском соборе или по собственной власти, в целях подготовки к крестовому походу. Григорий IX первый обложил налогом церкви Востока для защиты Латинской империи Константинополя и церкви Запада для нужд борьбы, предпринятой Святым Престолом против Гогенштауфенов. Легаты Григория IX вымогали крупные суммы у Церкви Франции под разными предлогами. Иннокентий IV также получал от аббатов Сито, Клюни и архиепископа Руанского, среди прочих, значительные пожертвования. Святой Престол был уже тогда столь убежден, что услуги церквей ему причитаются, что просил у них не только денег и гласности,[6] но и солдат: в конце 1234 года Григорий разослал циркуляр архиепископам Франции с просьбой прийти к нему на помощь с людьми оружия; Иннокентий в мае 1247 года обратился с той же просьбой к архиепископу Нарбоннскому, аббату Вандомскому и, без сомнения, к другим прелатам. Однако английское духовенство, с которым обращались так же, не позволяло себя стричь без протеста. Документ, который Матвей Парижский, переписывая его в конце своей «Хроники», спас от уничтожения, показывает, что думали французское духовенство и правительство Людовика IX об этих новшествах и некоторых других злоупотреблениях, если не новых, то Курии.

МЕМОРАНДУМЫ ИННОКЕНТИЮ IV.

Через шесть месяцев после публикации манифеста баронов Франции против духовенства, 2 мая 1247 года, епископы Суассона и Труа от имени прелатов, архидиакон Тура и прево кафедрального собора Руана от имени капитулов и низшего духовенства, и маршал Ферри Пасте от имени короля изложили Иннокентию IV в присутствии его Двора следующие претензии: Святой Престол узурпировал юрисдикцию ординариев; он наводнял королевство итальянцами, которым предоставлял, в ущерб соотечественникам, пенсии и бенефиции; его непрерывные денежные требования, вымогательства его агентов разоряли местные церкви… Ответ папы был уклончив: он был готов отменить в подходящее время и месте злоупотребления, если бы со стороны Церкви были недавние узурпации, чего он, однако, не верил; он не изменит, впрочем, ничего в правах, которыми он владел или почти владел, vel quasi. Но это было время, когда Людовик IX готовился защищать личность Иннокентия от посягательств Фридриха II; предположили, что король, недовольный ответом, принесенным Ферри Пасте, воспользовался этими обстоятельствами, когда папа был ему обязан, чтобы обратиться к нему с более суровыми представлениями. Этим объясняется, что он тогда велел составить или что был составлен от его имени (в начале июня?) подробный меморандум, копию которого снял Матвей Парижский.

«Наш господин, – должны были сказать папе и кардиналам посланцы короля, – долго терпел, с большим трудом, вред, причиняемый Церкви Франции, а следовательно, и ему самому, его королевству. Из опасения, чтобы его пример не побудил других государей занять враждебную позицию против Римской церкви, он молчал, как христианский и преданный государь…; но, видя теперь, что его терпение не приносит плодов, после долгих совещаний, он послал нас изложить вам свои права и сообщить свои соображения». Недавно бароны, «на коллоквиуме в Понтуазе», упрекали короля в том, что он позволяет губить свое королевство. «Их волнение охватило всю Францию, где традиционная преданность Римской церкви близка к угасанию и уступает место ненависти. Что произойдет в других странах, если Святой Престол потеряет привязанность этого, некогда самого верного, народа? Уже миряне повинуются Церкви лишь из страха перед королевской властью. Что до клириков, Бог знает, и каждый знает, каким сердцем они несут наложенное на них ярмо. Это столь тяжкое состояние происходит оттого, что папа являет миру зрелище неслыханных, необычайных вещей».

ВЫМОГАТЕЛЬСТВА ПАПЫ.

Эти вещи автор меморандума перечисляет в речи, насыщенной точными фактами, усыпанной общими принципами и историческими апофтегмами. «Неслыханно видеть, как Святой Престол, всякий раз, когда он нуждается, налагает на Церковь Франции субсидии, сборы, взимаемые с мирских имуществ, тогда как мирские имущества церквей, даже если следовать каноническому праву, зависят только от короля, не могут быть обложены никем, кроме него. Неслыханно слышать по миру эти слова: «Дайте мне столько, или я отлучу вас»… Церковь (Римская), утратившая память о своей первоначальной простоте, задыхается от своих богатств, породивших в ее лоне алчность с ее последствиями. Эти вымогательства (папы) совершаются за счет священнического сословия, которое всегда, даже у египтян и древних галлов, было свободно от податей. Обычай был введен впервые кардиналом-епископом Пренесте, который во время своего легатства во Франции наложил денежные прокурорства на все церкви королевства; он вызывал церковнослужителей по одному и, вырвав у них обещание быть скромными, говорил: «Я приказываю вам заплатить такую-то сумму по приказу папы, в такой-то срок, в таком-то месте, и знайте, что без этого вы будете отлучены». Король, узнав об этом, вызвал его и заставил обещать отказаться от этих методов… Но с тех пор как папа Иннокентий поселился в Лионе, злоупотребления возобновились… папские сборщики вернулись. Папа писал духовенству, чтобы оно прислало ему войска для помощи против императора… В этот самый момент минориты производят, по его поручению, новый сбор: в Бургундии они дошли до того, что созывали капитулы соборов и самих епископов и приказывали им внести, в пасхальную двухнеделю, седьмую часть всех их церковных доходов…; в других местах требуют пятую часть… Король не может допустить, чтобы таким образом обирали церкви его королевства…; он намерен, действительно, сохранить за собой, для себя и нужд своего королевства, pro sua et regni sui necessitate, их сокровища, которыми он волен пользоваться, как своими собственными имуществами».

Вот что касается вымогательств Рима. Затем меморандум настаивает с такой же горячностью на личной жадности папских посланцев, разъезжающих по королевству, и на нерегулярных предоставлениях бенефициев, которые позволяет себе Святой Престол: «Церкви обеднели от множества провизий и пенсий… Пусть Святой Престол проявит умеренность! Пусть первая из всех церквей не злоупотребляет своим верховенством, чтобы обирать другие! Иннокентий III, Гонорий III, Григорий IX раздали вокруг себя много французских пребенд, но предшественники Иннокентия IV не предоставили все вместе столько бенефициев, сколько он один за еще немногочисленные годы своего понтификата. Если следующий папа последует той же прогрессии, французскому духовенству не останется иного выхода, кроме как бежать от него или прогнать его. Дела уже дошли до такого состояния, что епископы не могут более наделять своих ученых клириков или почтенных лиц своих епархий, и этим наносится ущерб королю, как и всем дворянам королевства, чьи сыновья и друзья до сих пор наделялись в церквях, которым они взамен приносили духовные и мирские выгоды. Сегодня предпочитают иностранцев, незнакомцев, которые даже не проживают, местным жителям. И во имя этих иностранцев имущества церквей вывозятся из королевства без мысли о воле основателей; отчего для Рима проистекают лишь ненависть и соблазн».

Неизвестно, продолжались ли сборы субсидий для Римской церкви во Франции после 1247 года; но в конце понтификата Иннокентия IV вновь появляются назначения иностранных клириков, на которые жаловались Людовик IX и его бароны. Матвей Парижский говорит, что впечатление, произведенное меморандумом, было глубоким, но что «оно до сих пор осталось без последствий». При преемниках Иннокентия банкирский дом Бонавентуры ди Бернардино, Франческо ди Гвидо и Орландо ди Бонсиньоре производил во Франции, как и в других странах христианского Запада, крупные операции по поручению Святого Престола. Урбан IV и Климент IV собирали, одновременно с обычными доходами папства за горами (ценз, денарий святого Петра, конфискации, завещания, более или менее добровольные займы), чрезвычайные субсидии для сицилийского крестового похода (negotium Siciliae), который вел их чемпион Карл Анжуйский против наследников Фридриха II в Италии. Рекламации и инвективы французского духовенства против папской фискальной политики еще умножились, обострились во второй половине правления Людовика IX: «Платили тогда, – говорит лиможский хронист, – десятину для Карла Анжуйского и сотую часть для Святой Земли. Симон, кардинал святой Цецилии, легат папы, был генеральным сборщиком десятины. Хотя он был французом по рождению и бывшим канцлером короля Франции, он прекрасно изучил римские обычаи обгладывания и пожирания кошельков, bene didicerat morem Romanorum ad bursarum corrosionem… Вымогательства и насилия, совершенные агентами кардинала, невыразимы.[7]» Но десятины было недостаточно, и, хотя доходы от сотой части для Святой Земли были частично отвлечены от своего назначения и также направлены на расходы итальянских войн, требовались еще деньги. Климент IV вновь потребовал их у клириков Франции. На этот раз церковное собрание провинции Реймса заявило протест манифестом, где, называя себя подавленными ранее наложенными «поборами», говорило о своем «рабстве» и напоминало, что потеря Иерусалима, как и схизма Восточной церкви, имели своей причиной алчность и хищность римлян: «Готовые скорее претерпеть отлучение, чем исполнить приказы папы, они объявили себя готовыми бросить ему вызов, ибо были убеждены, что аппетит Курии утихнет лишь в тот день, когда прекратятся послушание и преданность духовенства».

ПРАГМАТИЧЕСКАЯ САНКЦИЯ И МЕМОРАНДУМЫ.

Таким образом, обычаи, осужденные подложной Прагматической санкцией, уже процветали в XIII веке; и даже нет ничего важного в подложной Прагматической санкции, чего не было бы в подлинном меморандуме 1247 года. Тем не менее, Людовик IX, который, возможно, приложил свою печать к меморандуму, определенно не скрепил бы печатью Прагматическую санкцию. Меморандум – всего лишь прошение; Прагматическая санкция представляется как королевское постановление о реформировании Церкви. Меморандум просит об ослаблении злоупотреблений; Прагматическая санкция претендует на установление принципов публичного права. Наконец, подложная Прагматическая санкция датирована 1269 годом; однако король, возможно, не повторил бы в 1269 году представления 1247 года. В самом деле, не видно, чтобы после смерти Иннокентия IV он вновь поддерживал в Риме жалобы своего духовенства. Напротив, он оказывал сборщикам Урбана IV и Климента IV, пап французского происхождения и преданных его дому, поддержку светской власти: десятина для Карла Анжуйского была собрана, говорит лиможский хронист, «силой, благодаря королю». С другой стороны, Климент IV (Ги Фулькуа или Фуко, бывший клирик двора Франции) – первый папа, который, санкционировав и обобщив обычай, на который давно жаловались местные Церкви и князья, официально зарезервировал за назначением Святого Престола бенефиции, вакантные in curia: декрет Климента, установивший в принципе, что «полное распоряжение церквями, достоинствами и церковными бенефициями всего мира принадлежит римскому понтифику», определил в 1265 году, что все бенефиции, титулованные держатели которых умрут, откажутся или будут низложены, пока они находятся при Римской курии (in curia), будут предоставляться папой в ущерб обычным коллаторам. Не видно, чтобы эта столь важная мера вызвала со стороны двора Франции горькие пререкания, хотя Людовик лично очень ревниво относился к назначению клириков по своему выбору на бенефиции, которые ему надлежало предоставлять. В общем, ясно, что Людовик IX в конце жизни стал систематически более снисходителен к римлянам, чем был вначале.

2. Церковь Франции и королевская фискальная политика.

Об этом изменении отношения лучше можно будет судить, когда понтификаты Александра IV, Урбана IV и Климента IV будут изучены ближе. Но причины его не кажутся сомнительными. Четвертый Вселенский Латеранский собор постановил в 1215 году, что предоставление королям разрешения облагать налогом церкви их королевств зависит от папы; и против церквей, отказывавшихся платить налоги, разрешенные Святым Престолом, королям было выгодно призывать папское принуждение: это видели в 1227 году, когда кардинал святого Ангела положил конец мятежу прелатов и капитулов, не желавших платить остаток десятины, разрешенной против альбигойцев. Если Людовик IX не защищал Церковь Франции от Рима с такой решительностью или последовательностью, как предполагали галликане последних веков, не потому ли это, что, уважая правило, установленное в Латеране, он нуждался в Риме, чтобы, со своей стороны, пользоваться помощью ресурсов духовенства? При святом Людовике вымогательства короля с французского духовенства по случаю приготовлений к крестовому походу – то, что Матвей Парижский называет его «тираническими вымогательствами[8]» – были еще тяжелее, чем вымогательства пап, особенно к концу правления; и, как в 1227 году, напрасно представители французского духовенства взывали к заботе Святого Престола, чтобы от них избавиться. В августе 1262 года архиепископ Тура заявил прямо, от имени собрания прелатов, созванного в Париже, что он не выплатит субсидии, разрешенной папой. Прокуроры соборных церквей собрались в Париже в 1268 году, чтобы излить свое негодование по поводу трехгодичной десятины ввиду тунисского крестового похода, которую собирался разрешить Климент IV. Три провинции, Реймская, Санская и Руанская, сочли нужным, говорит нормандская хроника, послать к порогу апостолов торжественных посланцев, чтобы изобразить угнетение Галликанской церкви, которая изнемогала под тяжестью десятин, двенадцатин и сотых: сколько монахов и священников было отлучено, отстранено по случаю этих сборов денег, произведенных без церемоний! Вот вам и награда за смиренное послушание клириков Франции; нигде ярмо, наложенное на Церковь, не так тяжело. Начинает устанавливаться позорная поговорка, что в этом королевстве Франции клирики более подвластны, чем миряне: Plus sunt servi hodie clerici quant laïci. Пусть папа не предоставляет королю то, чего он просит, чтобы не подвергать «Святую Церковь» ярму нестерпимого рабства… «Но, – добавляет хронист, – король сильно раздражил (vehementer exasperaverat) папу Климента против делегатов трех провинций; их приняли очень плохо; с ними говорили сурово; и папа отослал их, осыпая угрозами». Духовенству пришлось исполнить требование, поскольку оба его защитника были согласны.[9]

ЦЕРКОВЬ ФРАНЦИИ, ЗАЩИЩЕННАЯ ПАПОЙ И КОРОЛЕМ.

Если, несмотря на свои протесты папе против короля и королю против папы, Церковь Франции платила в ту эпоху тяжелые налоги папе и королю,[10] она пользовалась, взамен, их традиционной защитой. Надо понимать под этим, что от Григория IX до Климента IV папская канцелярия рассылала многочисленные увещевания на адрес мирян, баронов и королевских офицеров, которые позволяли себе притеснять или обирать церковных лиц; и что король велел своей королевской канцелярии рассылать множество писем для осуждения, а иногда и для предотвращения излишнего рвения своих людей, которые в большинстве своем были так же плохо расположены к церковным привилегиям, как и офицеры сеньоров.

ИНКВИЗИЦИЯ.

Но самое значительное событие в церковной истории века святого Людовика – это, без сомнения, введение во Франции папской инквизиции.

Церковь всегда считала, что подавление ереси – одна из ее существенных обязанностей. Но до XIII века не было специального учреждения для розыска, наказания или примирения еретиков; каждый епископ в своей епархии был облечен этими заботами. Когда распространение катарской и вальденской ересей стало явно угрожающим, обнаружилось, что епископская или епархиальная инквизиция обычно была слишком снисходительна, действовала урывками, была неэффективна. С Иннокентия III особенно папы озаботились стимулированием вялого преследования. Они поручали эту миссию сначала своим легатам; но легаты, как и сами епископы, были заняты слишком многими делами, чтобы уделять этому лично пристальное внимание, которое оно требовало. Святой Престол вскоре был вынужден назначать специальных комиссаров для обеспечения методичного уничтожения ереси. Этих комиссаров он с самого начала выбирал почти всегда из членов двух верных милиций, орденов святого Доминика и святого Франциска, которые поставили себе целью проповедь, обращение и повсюду быть орудиями папской воли.

Постоянная папская инквизиция не была внезапно заменена епархиальным инквизициям декретом: она мало-помалу выросла из временных комиссий по инквизиции, предоставленных преемниками Иннокентия III монахам, особенно искусным в охоте на еретиков. Святой Доминик, следовательно, не был, как говорили, «первым из генеральных инквизиторов»; инквизиция, как регулярное учреждение, начала функционировать только после его смерти; но с 1227 года Григорий IX проявлял явное предпочтение доминиканским инквизиторам.

ИНКВИЗИЦИЯ И СВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ.

Папская инквизиция, доминиканская или францисканская, могла утвердиться только с согласия епископов, глав обычной церковной власти в их округах, и светских князей. В самом деле, папский комиссар «по делу ереси» был для епископа одновременно помощником и соперником; и, с другой стороны, инквизитор был бы в опасности, безоружный, если бы не мог рассчитывать на «светскую власть» для защиты своей личности и санкционирования своих приговоров: известно, что, согласно канонам, церковным лицам было запрещено самим выносить смертные приговоры (Ecclesia abhorret a sanguine), но что Церковь давно привыкла «передавать светской власти» для сожжения упорствующих в своих заблуждениях осужденных еретиков.

Однако необходимое согласие епископов и светских князей было отказано в XIII веке папским инквизиторам в некоторых странах: ни Англия, ни северные королевства, ни Кастилия, ни Португалия – Святая канцелярия позже возьмет блестящий реванш в этих двух последних странах – не приняли комиссаров Григория IX и его ближайших преемников. В Германии Фридрих II, в эпоху, когда он счел выгодным проявить себя в пользу правоверия, издал эти знаменитые «конституции» с 1220 по 1239 год, с тех пор постоянно цитируемые, которые торжественно признают обязанности «светской власти» и постановляют, что еретики, осужденные компетентной властью, будут преданы смерти через огонь. Конрад Марбургский и его доминиканские сподвижники, уполномоченные Григорием IX, наводили инквизиционный ужас на империю, начиная с 1227 года, в течение нескольких лет. Но когда Конрад Марбургский, фанатичный персонаж, не вполне здравого ума, был убит за то, что осмелился напасть на членов высшей рейнской знати (31 июля 1233 г.), среди князей и прелатов Рейна поднялась такая сильная реакция против преследований вообще, что немецкому епископату удалось отразить римские притязания; о папской инквизиции в Германии не слышали сто лет. Только в Италии и во Франции новое учреждение прижилось сразу, благодаря большей покорности Церквей этих стран, более настоящим опасениям, внушаемым им успехами ереси (особенно в Лангедоке, долине Роны и Ломбардии), наконец, снисходительности или охранительному рвению королей или правящих аристократий.

Инквизиция была организована в Италии буллой Ad extirpanda Иннокентия IV (15 мая 1252 г.), после убийства, которое Рим очень ловко использовал, инквизитора Петра Веронского (святого Петра Мученика). В каждой итальянской республике преследование ереси стало существенной и постоянной чертой конституции: была установлена процедура сотрудничества магистрата с папскими инквизиторами; было условлено, что государство и инквизиция поделят, в определенной пропорции, имущество осужденных. В Италии инквизиция, независимая благодаря своей доле в штрафах и конфискациях, имела отныне свои собственные отряды «фамилиаров» и бравых. Она быстро выродилась, впрочем, в политическое орудие на службе местных фракций и Святого Престола.

ИНКВИЗИЦИЯ ВО ФРАНЦИИ.

По множеству причин не было бы возможно перенести целиком такой режим во Францию. Римская инквизиция во Франции всегда оставалась в руках короля; содержащаяся, защищаемая королем, она никогда не была допущена к разделу с ним денежных выгод своей юрисдикции. Но это не помешало ей удивительно процветать.

Первыми двумя инквизиторами, уполномоченными папой в Лангедоке – провинции, зараженной еретиками, где пожар альбигойского крестового похода не был вполне потушен, – стали в 1233 году два тулузских доминиканца, которые тотчас принялись действовать с рвением. В том же году доминиканец Роберт, бывший катарец, прозванный по этой причине Робертом-бугром, был облечен Григорием IX на севере Франции функциями, аналогичными тем, что были вверены в Германии Конраду Марбургскому. Этот Роберт был, как и Конрад, убийственным маньяком. Он объезжал в течение шести лет Неверне, Пикардию, Фландрию, Шампань, умножая жертвоприношения и погребения заживо: сто восемьдесят три «еретика» были сожжены за один раз в аутодафе на Мон Эме в Шампани 29 мая 1239 года; он действовал, говорит «Хроника» Мускета, «по воле короля», «в сопровождении сержантов короля». Однако ужас, внушаемый этими казнями, был сначала таков, что Рим счел нужным вмешаться, чтобы смягчить, успокоить. Кажется, активность папской инквизиции замедлилась в Лангедоке с 1238 по 1241 год; в 1239 году Роберт-бугр, чье безумие стало очевидным (ибо он всех осуждал, «злоупотребляя простотой людей, чтобы умножить число жертв»), был отрешен от должности и заточен. Но это была лишь передышка. Инквизиторы, действовавшие снова на юге в 1241 году с крайней суровостью, подверглись тому же, что случилось прежде с Конрадом Марбургским, что должно было случиться несколькими годами позже со святым Петром Веронским: они были зарезаны ночью в засаде.[11] Этот инцидент стал, естественно, поводом для возобновления рвения. Тогда вступил в должность знаменитый брат Бернар де Ко, прозванный «Молотом еретиков», чья активность засвидетельствована сохранившимся случайно регистром допросов (1245-1246) и регистром приговоров (1244-1248). Счета расходов королевских бальи за 1248 год доказывают, что инквизиция действовала также в ту дату в нескольких провинциях Севера: в Париже, Лане, Орлеане, Маконе, Туре и т.д. Во второй части правления Людовика IX доминиканцы имели регулярные инквизиционные трибуналы в Тулузе, Нарбонне, Каркассоне, Альби и, без сомнения, в других городах; все эти трибуналы были позже подчинены власти великого инквизитора Франции. Поскольку их архивы в значительной части утрачены, неизвестно даже число лиц, которых они поразили; забвение совершенно покрыло имена большинства палачей и жертв. Но одно несомненно: преследование велось с такой последовательностью, что весьма преуспело; даже в Лангедоке к концу XIII века почти не осталось катаров: уцелевшие члены секты были в Северной Италии, где основали «убежище», «французскую церковь» в Вероне.

Очень важным фактом в общей истории Франции является процветание римской инквизиции в королевстве при святом Людовике. Во-первых, с финансовой и домениальной точек зрения. Инквизиция, все приговоры которой сопровождались, в силу римских законов, конфискацией имущества, даже если раскаявшийся виновный был «примирен», способствовала перемене владельцев земли и движимого богатства в недавно присоединенных к Короне южных провинциях. Парижский договор 1229 года оставил за королевским фиском «энкуры», или конфискации по причине ереси; позже король, прислушавшись к рекламациям епископов, согласился на компромисс;[12] но королевские офицеры продолжали в течение всего XIII века записывать «энкуры» в статью доходов; они вели их особую отчетность. Прибыли от этого источника, противовес расходам, которые Корона несла на содержание тюрем и издержки аутодафе, впрочем, быстро упали: когда сеньоры и богатые купцы Лангедока были обобраны, остались лишь другие еретики, очень бедные люди, среди которых некоторые даже исповедовали мистический ужас перед собственностью: тогда и начался упадок инквизиционного учреждения. Во-вторых, практика доминиканских инквизиторов оказала глубокое влияние на уголовное право Франции, которое в XIII веке находилось в процессе преобразования, и на политические нравы. Никто не понимает хорошо трагедии времен Филиппа Красивого или отвратительную традиционную юриспруденцию трибуналов Старого порядка, если не знает особенностей инквизиционного судопроизводства.

ИНКВИЗИЦИОННАЯ ПРОЦЕДУРА.

Что явно характеризовало это судопроизводство, так это произвол и секретность. «Церковь, – очень верно говорит Г. Ч. Ли, – придерживалась теории, что инквизитор был беспристрастным духовным отцом, чьи функции, имеющие целью спасение душ, не должны были стесняться никакими правилами. Все гарантии, необходимость которых опыт людей признал в процедурах самого тривиального характера, были, таким образом, упразднены. Инквизитора увещевали действовать суммарно, не позволять создавать себе препятствия из-за судебных форм и адвокатских уловок. Более того, инквизиция окутывала себя тайной до произнесения приговора». Тайные доносы, тайные расследования невидимой полиции, тайные вызовы. Обвиняемый, предстающий перед инквизицией, не знал имен свидетелей, его обличающих, ни даже свидетельств, определивших убеждение судьи. Ибо судья был убежден, как только он велел вызвать. Судья, отдав приказ о вызове, имел лишь одну цель: добиться признаний, будь то с помощью уловчивых допросов, будь то посредством пытки, моральной или собственно физической. Странно, что Церковь, которая до тех пор всегда не одобряла пытку и строго запрещала клирикам пролитие и даже просто вид пролития крови, внезапно отказалась от этих вековых предписаний в пользу инквизиции; но несомненно, что, начиная с Иннокентия IV, инквизиторам было разрешено применять допрос с пристрастием к обвиняемым и свидетелям, в случае запирательства, через палачей по их приказу, тайно. Что касается наказаний, налагаемых инквизицией после признания, они никогда не были смертными, если виновный признавался, объявлял себя раскаявшимся и не отрекался; но широко применялось «заточение» (тюрьма), «широкая» или «тесная», пожизненная или нет; унизительные покаяния, как ношение желтого креста; театральные церемонии, вроде эксгумации трупов; и особенно конфискации. Однако все эти черты: невидимая полиция, неожиданные аресты, произвольные и тайные процедуры, увечащие пытки, наказания и церемонии театрального характера; конфискации и т.д., встречаются, начиная с XIII века, в общем праве всех стран, знавших инквизицию, и особенно Франции. «В эпоху, когда сложилась инквизиционная практика, – говорит Л. Танон, – светские юрисдикции Западной Европы находились в переходном периоде между старой обвинительной устной и публичной процедурой (которую сохранили и развили с тех пор лишь Англия и северные страны) и тайным преследованием по должности; они не могли не подвергнуться влиянию, самым серьезным образом, новой практике… Зародыши, заложенные в процедуре трибуналов инквизиции ради исключительного интереса подавления ереси, были перенесены и принесли плоды в процедуре обычных трибуналов», в течение веков.

III. ГОРОДА И КОММУНА[13]

ВОЛНЕНИЯ В КОММУНАХ СЕВЕРА.

В XIII веке клятвенные коммуны севера Франции были охвачены волнениями, которые не причинили затруднений правительству Людовика IX, но которые тем не менее было бы очень интересно узнать в деталях. За неимением документов о них, впрочем, почти ничего не известно.

Однако несомненно, что причины этих волнений были новы. В предшествующем веке все население городов, без различия богатых и бедных, составляло единый блок против тирании крупных сеньоров, светских или церковных, для завоевания коммунальных привилегий. Но, получив эти привилегии, оказалось, что высшая буржуазия, составившая в каждом городе патрицианскую олигархию, пользовалась ими почти одна, и скоро стала злоупотреблять ими, чтобы, в свою очередь, угнетать «чернь» (la menue gent) рабочих и мелких торговцев. Повсюду патрицианская буржуазия соединяла пороки дворянской аристократии и аристократии денег: сословная гордость, коррупция. Филипп де Бомануар, бывший королевским бальи, пища при преемнике святого Людовика, говорит, что в бонвилях «богатые, страшимые общиной из-за своего имущества и своего рода, имеют все управления, тогда как бедные и средние не имеют никакого»; что они не отчитываются перед общиной о своем муниципальном управлении, хотя иногда творят «обман или зло, отчего город лишается наследства и впадает в долги»; что при сборе тальи они освобождают себя, своих родственников и им подобных и таким образом перекладывают всю тяжесть налогов на «сообщество бедных». Известно, кроме того, что в больших промышленных городах эшевенаж, то есть патрициат хозяев, присваивал себе право устанавливать уровень зарплат, который он поддерживал на голодном уровне, и что он использовал свою политическую власть, чтобы очень сурово наказывать тех, кто пытался организовать сопротивление рабочих: эшевенажи Фландрии, Пикардии и Артуа заключали в XIII веке договоры об организации взаимной выдачи «зачинщиков», которые, после того как вызывали беспорядки в одном городе, укрывались бы в другом. Так что «мелкому люду», строго исключенному из дел, эксплуатируемому во всех формах, часто, по ощущению Бомануара, «для добывания хлеба в мире» и для «добивания своего права», не оставалось иного средства, кроме как «набрасываться» на членов и клиентелу правящих клик.

«Не одного, – добавляет Бомануар, – убили». Нет сомнения, что со времени восшествия Людовика IX происходило в бонвилях большое число кровавых мятежей, вызванных либо раздорами патрициев между собой, либо несправедливым распределением налогов, либо собственно стачками (takehans). Пролетариат коммун Севера, особенно тех, что были между Маасом и морем: валяльщики, ткачи (teliers), угольщики и т.д., располагал огромной силой; для сопротивления патрициату он имел свои кадры, если не в старых профессиональных ассоциациях, «гильдиях» и «цехах», которые контролировал патрициат, то по крайней мере в своих религиозных «братствах», управлявшихся самостоятельно. Можно даже задаться вопросом, не поддерживала ли в некоторые эпохи демократическая партия каждого города связи с таковыми в соседних городах. Через десять лет после смерти Людовика IX, в 1280 и 1281 годах, сходные движения против верхней буржуазии вспыхнули почти одновременно в Брюгге, Генте, Ипре, Дуэ, Турне,[14] в Провене, Руане (где был убит мэр) и т.д.

ТЕОРИЯ БОМАНУАРА.

Эти «социальные» раздоры не могли не быть на руку сеньорам, против которых некогда установились коммуны, и королевской власти. «Каждый сеньор, – говорит Бомануар, – который имеет под собой бонвили, должен знать каждый год состояние города и как он управляется…; и иногда очень полезно, чтобы приходили на помощь оным городам, как поступили бы с малолетним ребенком». По Бомануару, сеньору принадлежит право исправлять эксцессы местных аристократий, проверять счета муниципальных магистратов, навязывать мир партиям и следить, чтобы налоги были справедливо распределены. Видно, в самом деле, что около времени всеобщего восстания 1280 года граф Гви де Фландрия предпринял взыскание отчетности о коммунальных финансах с эшевенов Гента и других коммун своих владений; в 1280 году начинается серия муниципальных счетов в архивах больших городов Фландрии. Во владениях Короны Людовик IX уже действовал так же, в течение сорока лет, согласно доктрине «Кутюм Бовези».

ЛЮДОВИК IX И НАРОД ГОРОДОВ.

При Людовике IX Корона вмешивалась в дела коммун и других общин ротюрье, не для того чтобы вводить новшества в их конституцию – ибо, по выражению Бомануара, «все нововведения запрещены», – а чтобы надзирать за ними, и особенно чтобы их эксплуатировать. Историки долго заблуждались на этот счет. Озабоченные поисками доказательств заботы доброго короля о самых смиренных своих подданных, они хвалили его за меры, которых он не принимал, и истолковывали некоторые его акты превратно.

Так хвалили Людовика IX за то, что он первым из королей Франции наделил свой народ кодексом; но было доказано в наши дни, что сборник, озаглавленный «Установления святого Людовика», далеко не составленный по приказу короля, является лишь кутюмником, скомпилированным до 1273 года практиком без полномочий, который присоединил к изложению принципов гражданского и феодального права, соблюдавшихся в Орлеане, Анжу и Мэне, текст некоторых королевских ордонансов.[15]

Так превратно толковались два недатированных ордонанса (но относящихся к 1262 году), которыми предписывается, чтобы 29 октября каждого года коммуны собственно Франции и Нормандии обновляли свои муниципалитеты; 17 ноября новая и старая муниципальная администрация представляли бы людям счетов короля в Париже доходы и расходы последнего года. Целью этих ордонансов была, говорили, положить конец злоупотреблениям, роскошным расходам, беспорядкам всякого рода, которые довели города до долгов, и обеспечить серьезный контроль. Но контроль людей короля был ли серьезнее контроля коммунальных собраний? Во всяком случае, если бы король хотел предотвратить разорение коммун, от него зависело бы ограничить свои требования, которые их истощали. Напротив же, достоверно, что Людовик IX очень часто прибегал к ресурсам коммун, в людях и деньгах. Если финансы большинства городов собственно Франции находились в серьезном расстройстве к концу XIII века, муниципалитеты обвиняли, не без оснований, королевскую фискальную политику в самом широком участии в их крахе.[16] До такой степени, что ордонансы 1262 года были составлены скорее, кажется, для того, чтобы люди короля были точно осведомлены о ресурсах каждой общины и чтобы таким образом облегчить установление новых налогов. Они санкционируют взятие коммун под опеку, согласно теории Бомануара, но опеку более выгодную опекуну, чем подопечным. Впрочем, они, вероятно, вышли из употребления около 1282 года: в конце XIII века офицеры короля вмешивались в управление муниципальными финансами лишь по исключению.

Вне городов, в деревнях, была огромная темная плебейская масса, страдающая и варварская. Лишь однажды, при Людовике IX, она выплывает на поверхность, взволнованная бурей, в одной вспышке.

ПАСТУШКИ.

При вести о несчастьях короля и крестоносцев в Египте, около Пасхи 1251 года, большое волнение сострадания потрясло население севера Франции. Толпы несчастных, мужчины, женщины и дети, бродили из деревни в деревню; они шли освободить короля, завоевать Иерусалим. Скоро они образовали орды. Появился вождь. Откуда он был? Современники не знали: они говорят, что это был старик, лет шестидесяти, бледный, худой, с длинной бородой, который говорил увлекательно по-французски, на tiois (фламандском) и по-латыни; его называли «магистром из Венгрии»; считалось, что он держит в сжатом кулаке хартию Святой Девы, поручившей ему свою миссию. Из Брабанта, Эно, Фландрии, Пикардии ватага «пастухов» покатилась за несколько недель до Парижа, нарастая в пути бродягами, ворами и девками! Народ Франции, если верить итальянцу Салимбене, был настроен против официальной Церкви, которая, после того как рекомендовала египетскую экспедицию, бросала крестоносцев на произвол судьбы, с самыми недоброжелательными чувствами: «Французы, – говорит Салимбене, – богохульствовали в то время: когда братья-проповедники и братья-минориты просили милостыню, люди скрежетали зубами и, при виде их, давали другим бедным, говоря: Возьми это, во имя Магомета, более могущественного, чем Христос». Несомненно, что пастухи, гнавшиеся за клириками, были сначала хорошо приняты. Буржуа Амьена, считая их «святыми людьми», снабдили их припасами. Под Парижем их было шестьдесят тысяч (?),[17] с оружием и знаменами. «Их вождь, – писал кустод францисканцев Парижа своим братьям в Оксфорд, – благословляет народ, проповедует, раздает кресты; он изобрел новое крещение, творит ложные чудеса. По его прибытии в Париж таково было народное волнение против клириков, что за несколько дней было убито, брошено в воду, ранено их великое число; кюре, служивший мессу, был обобран с ризы, его увенчали розами в насмешку…» Говорили, что магистр из Венгрии, принятый королевой Бланкой то ли в Мобюисоне, то ли в другой королевской резиденции окрестностей, так хорошо ее «очаровал», что королева и ее Совет «считали добрым то, что он сделает».

Покинув Париж, пастухи, опьяненные своей популярностью и силой, разделились на несколько отрядов. Одни пошли в Руан; они проникли в собор и в архиепископский дом, откуда изгнали клириков. Другие, под предводительством Магистра, совершили триумфальный вход в Орлеан 11 июня; там Магистр еще проповедовал; произошла драка, в которой были убиты клирики университета; как в Париже, как в Руане, как в Амьене, буржуа, открывшие ворота своего города, несмотря на представления епископа, не воспротивились эксцессам. В Туре францисканцы и доминиканцы много пострадали от ярости пастухов, которые таскали их по улицам, полуголых, грабили их церкви и разбили, кажется, нос у статуи Девы. Только тогда удалось убедить королеву вмешаться. Клирики рассказывали ужасные вещи о магистре из Венгрии: это был монах-апостат, некромант, обучавшийся в школах Толедо, который обещал султану Египета выдать ему бедняг, которых увлекал за собой; он установил многоженство в своем лагере. От такого опасного персонажа надо было избавиться. Это было легко: пастухи все более рассеивались; они были теперь в Нормандии, Анжу, Бретани, Берри. И они губили сами себя: в Бурже, откуда клирики удалились перед их прибытием, они напали на евреев и даже на жителей. На них бросились; и Магистр из Венгрии погиб в сражении близ Вильнёв-сюр-Шер. Остатки ватаги тут же принялись преследовать с рвением. Они разбежались во все стороны; их вешали вплоть до Эг-Морта, до Бордо, до Англии. «Говорят, – продолжает кустод францисканцев Парижа, – что они имели намерение: 1) уничтожить духовенство, 2) упразднить монахов, 3) напасть на рыцарей и дворян, дабы эта земля, таким образом лишенная всех своих защитников, была лучше подготовлена к заблуждениям и вторжениям язычников. Это правдоподобно, тем более что множество неизвестных рыцарей, одетых в белое, только что появилось в Германии…» Матвей Парижский сообщает, что в багаже пастухов, которые были взяты и казнены в Гаскони, нашли порошки ядов и письма султана.

Как все движения того же рода, нередкие в Средние века, эта антиклерикальная жакерия не имела никаких последствий.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Ш. Бемон: Кампания в Пуату, 1242-1243, в Annales du Midi, т. V, 1893.

[2] Таким образом, у моста Тайлебурга не было боя, хотя на этом месте 22 июля 1892 года была открыта памятная стела.

[3] А. Молинье: Экспедиция Тренкавеля, в Histoire générale de Languedoc, т. VII, 1879, стр. 448.

[4] Генрих III, после подчинения графа Тулузского, слабо попытался бороться еще на суше и на море. Но поскольку он потерпел неудачу при осаде Ла-Рошели, перемирие было заключено с ним на пять лет в апреле 1243 года.

[5] Э. Берже: Святой Людовик и Иннокентий IV. Исследование отношений Франции и Святого Престола.

[6] В январе 1247 года Иннокентий приказал архиепископу Руанскому «заставлять проповедников рассказывать народу о преступлениях Фридриха». Далее мы увидим, что правительство Филиппа Красивого также заставляло проповедников «рассказывать народу» о «преступлениях» Бонифация.

[7] Historiens de la France, т. XXI, стр. 770. Раздражение усиливалось порочными и произвольными способами взимания. «В Галликанской церкви были большие роптания, – говорит лиможский хронист, – потому что для оценки стоимости бенефициев не полагались на заявления бенефициариев». Святой Престол, нуждаясь в деньгах, часто получал авансом от банкиров суммы, причитавшиеся с десятин и займов; он нес затем свою долю ответственности за притеснительные процедуры, которые агенты Бонавентуры ди Бернардино и компаньоны возбуждали против должников. Отлучения, получаемые папскими банкирами против прелатов, не желавших подчиняться их часто ростовщическим требованиям, вызывали, естественно, скандал.

[8] Эти «тиранические вымогательства» казались еще слишком умеренными народному мнению. Некоторые современники свидетельствуют об этом, в частности артуасец Роберт, автор Vers de la Mort, и парижанин Рютбёф. «Всегда готовые брать как угодно, – говорит Роберт о светских и регулярных клириках, – и искать уловок, чтобы не отдавать». «Что им за дело, – говорит Рютбёф, – до несчастий Христианства! Как вернуть это золото, что они скопили у себя, отказываются извергнуть и что составляет их силу?»

[9] В 1268 году Людовик IX просил папу продлить еще на один год трехгодичную десятину, вызвавшую столько негодования, но на этот раз Климент IV посоветовал умеренность.

[10] Достоверно, что подавляющее большинство епископских кафедр и аббатств было к концу правления Людовика IX жестоко обременено долгами. Почти нигде обычных ресурсов церквей не хватало на погашение авансов, выданных ломбардскими банкирами под условием процентов; и расплачивались лишь для того, чтобы получить возможность заключать новые займы.

[11] Инквизиторы, зарезанные в замке Авиньона в ночь с 28 на 29 мая 1242 года, были причислены к лику блаженных как мученики шестьсот лет спустя Пием IX.

[12] Согласно этому компромиссу, фьефы, находившиеся в зависимости от епископства и подлежавшие конфискации, делились на две равные части, заинтересованный епископ сохраняя право выкупить королевскую долю в течение двух месяцев; по истечении этого срока король был обязан уступить эти территории лицу того же состояния, подчиненному тем же обязанностям, что и прежний владелец; движимое имущество оставалось за Короной. В виде исключения, в епархии Альби энкуры делились между епископом и королем.

[13] А. Жири: Документы об отношениях королевской власти с городами во Франции с 1180 по 1314 год, 1885. А. Молинье: Очерк управления святого Людовика и Альфонса Пуатье в Лангедоке, извлечение из т. VII Histoire générale de Languedoc, стр. 98.

[14] Одновременность движения, быть может, согласованного, быть может, вызванного заразительностью примера, была отмечена для пяти фламандских городов Анри Пиренном, История Бельгии (1900), стр. 352. Но движение было более обширным.

[15] П. Виолле: Установления святого Людовика, 1881-1886.

[16] А. Уари: Установления Руана, 1883, т.1, стр. 42. Вот, в качестве примера, жалобы, представленные королевскому двору магистратом Нуайона 7 апреля 1260 года: «Когда король отправился за море (в 1248 году), мы дали ему 1500 ливров, и, когда он был за морем, королева, дав нам понять, что королю нужны деньги, мы дали ей 500 ливров. Когда король вернулся из-за моря, мы одолжили ему 600 ливров, но получили обратно лишь 100 и оставили ему остальное. Когда король заключил мир с королем Англии, мы дали ему 1200. И каждый год мы должны королю 200 турских ливров за причину коммуны, которую мы держим от него; и наши подарки приезжающим и уезжающим обходятся нам, в хороший и плохой год, в 100 ливров или более. И когда граф Анжуйский, брат короля, был в Эно, нам дали знать, что ему нужны сержанты для охраны его фьефа; мы послали ему пятьсот, что стоило нам по меньшей мере 500 ливров. Когда упомянутый граф был в Сен-Кантене, он вызвал коммуну Нуайона, и она отправилась туда для охраны его особы, что стоило нам добрых 600 ливров, и город Нуайон сделал все это для графа в честь короля. После, при выступлении армии, нам дали знать, что граф нуждается в деньгах и что будет подлостью, если мы ему не поможем; мы одолжили ему 1200 ливров, из которых мы оставили ему 300, чтобы получить расписку, скрепленную печатью, на остальные 900». (А. Лефранк, История города Нуайона, стр. 223.) Сравните с рекламациями консулов Але в 1247 году (А. Бардон, История города Але, стр. 67.) О беспорядках, вызванных сбором королевской тальи в Аррасе в 1269 (?) году, см. Г. Ги, Очерк об Адане де ла Але, 1898, стр. 87 и след.

[17] Выражение «шестьдесят тысяч» часто употреблялось в Средние века как синоним «многих».