Читать книгу Джераль Бром – «Зло во мне» - - Страница 3

1951-Й БРУКЛИН, НЬЮ-ЙОРК

Адам окинул улицу взглядом – вверх и вниз – и понял, что теперь она принадлежит только ему. Магазины были закрыты, тротуары пусты, фонари жужжали над головой, словно дремлющие жуки в черепе мира. Он сжал зубы, когда ржавый «Бьюик» с пробитым глушителем глухо прорычал мимо, и поставил чемодан на тротуар. Тяжесть отдавалась в руках – четыре бутылки бензина внутри словно тянули его к земле. Никогда прежде он не делал коктейль Молотова, но идея казалась простой – топливо, тряпка, огонь. Однако едкий запах бензина заставил Адама сомневаться: правильно ли он всё сделал?

– Пора заставить его заплатить, – прошептал другой голос, мягко и зловеще. – Пусть платят все.

Сердце Адама забилось быстрее, голова заколотила, словно в мозгу извивались черви. Он слышал их стоны, чувствовал, как они сползали к сердцу и животу. Живот закипал, жар разливался по телу, пот стекал по лбу и спине, подмышки горели.

Он отрыгнул, и горячий воздух обернулся паром в холодной ночи, затем рвота жгла горло огнём.

Что-то ледяное ударило его в лицо. Моргнув, он заметил – снежинка. Ещё одна, ещё… снег.

– Чт… что за хрень? – прохрипел Адам, глядя в ночное небо. – Снег? – он сорвал галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. – Чёрт возьми, слишком жарко, чтобы снег валил! – но понимал: это не важно. Жар и черви внутри него, его ненависть, кипят в крови.

Он сорвал с себя пиджак, бросил на землю, порвал рубашку и сорвал её с себя. Должно было прийти облегчение – идёт снег, мать его, – но пот продолжал стекать, прилипая к груди. Мокрая футболка плотно обтягивала тело, он сорвал её через голову и швырнул в кусты, но жара не уходила. Он снял жёсткие кожаные туфли, пнул их вдоль тротуара.

– Блядь, ненавижу эти чертовы туфли! – прорычал он.

Черви внутри него шевелились, подпитывая его ярость.

Он задыхался, губы дрожали, струйка слюны стекала по подбородку. Он просто хотел снять с себя всё, хоть что-то, чтобы охладиться. Расстегнул ремень, потянул брюки – и остановился.

– Что я делаю? – шептал Адам. – Нельзя просто так снять штаны посреди города.

– Можно, – шептал другой. – Пора делать то, чего хочешь. Отпусти себя.

– Нет, – сказал Адам, – не могу.

Но черви пели, сладким и ужасным хором, и вдруг всё, что говорил другой, обрело смысл. Он снял штаны и трусы, бросил их в куст, вздохнул, и холодная ночь ласково омыла его обнажённое тело. Лихорадка осталась, но превратилась в странное удовольствие. Адам дрожал, кожа покрывалась мурашками, и он рассмеялся, глядя на себя. В его глазах вспыхнула искра – не отражение, а собственное внутреннее пламя.

– Идём, Адам, – шептал другой голос. – Работа ждёт.

Он кивнул, поднял чемодан и заметил разные носки – один в ромбах, другой тёмно-зелёный. Кривляние перешло в победную ухмылку.

– Да кому какое дело? – хохотал он, шевеля пальцами ног. – Пошли все к черту!

…

Адам подошёл к дверям синагоги. Мезуза свисала рядом, деревянная и тихая. Он сорвал её и вставил между дверными ручками, эффективно заблокировав дверь. Потом направился к заднему входу, к зданию, чей противопожарный код не обновлялся больше шестидесяти лет. Там он поставил чемодан рядом с маленьким мусорным баком.

– Любишь смотреть, как всё горит, Адам? – шептал другой голос.

– Конечно, кто не любит? – буркнул он.

Он перекатил бак, закрыв заднюю дверь, и открыл чемодан. Запах бензина бил в нос, глаза слезились. Вынул длинный кухонный нож, убрал его в сторону, достал четыре бутылки с топливом, каждая была заткнута тряпкой. Достал коробок спичек, зажёг одну и завороженно смотрел на пламя, отражавшееся в его глазах.

– Давай! – подталкивал другой.

Адам коснулся спичкой первой тряпки, как вдруг на втором этаже загорелся свет. Он увидел силуэт, перекатывающийся за занавеской. Это был раввин Рубен. Адам узнал его с первого взгляда, его сутулое, старческое тело, привычку работать допоздна. И в этот момент его охватило странное чувство – не ненависть, не ярость, а тихая, почти нереальная любовь.

– Нет! – шептал другой, но его голос был далёким, слабым. Черви в голове стихли, их песнь почти исчезла.

Адам замер, наблюдая раввина. Он вспомнил все добрые дела: как тот поддерживал его, как говорил о помощи, как заботился о его семье. Воспоминания и любовь нахлынули. Кольцо на пальце ожило, шевелилось, кололо его плоть. Он взял нож, прижал к пальцу, но удержался.

Затем пламя вспыхнуло – бутылки с бензином взмыли в воздух, ударившись о стены синагоги. Ярость и ненависть слились в один дикий поток, глаза Адама загорались, черви пели, его тело дрожало от напряжения.

Он видел раввина, слышал его крики, пытался вмешаться, но чувства смешались: любовь, страх, ярость, желание уничтожить и одновременно спасти.

Снежные хлопья ложились на тело, кровь смешивалась со снегом. Всё вокруг горело, мир был разрушен, но в этом хаосе Адам нашёл странную гармонию – черви замолчали, голос другого исчез. Он остался один, обнажённый, с кольцом на пальце, стоя посреди горящей синагоги, память и воспоминания о жизни и семье кипели в его голове.

…

В этот момент на тротуар выбежала миссис Розенфельд, жена раввина, старая, но быстрая. Адам, в своих разноцветных носках, догнал её, но тут внутри снова шептал голос – убивать нужно, но осторожно, наслаждаясь моментом. Он срезал ножом её горло. Кровь смешалась со снегом, вспыхнув красным на белом, её крик был ужасен и одновременно магически нереален.

Он схватил раввина, его пиджак горел, кожа плавилась. Крики, удары, борьба. Адам бил коленом, ножом, глаза горели диким светом, черви пели. Наконец, он прошёл ножом через глаза раввина, ощущая внутреннюю эйфорию.

Он смеялся, истекающий кровью, с кольцом на пальце, нож в руках. Но затем мир стал тихим – черви замолчали, голос исчез. Он сидел на снегу, обнажённый, вокруг горящая синагога, тела раввина и его жены рядом, кровь и снег, огонь и дым.

…

Адам взял нож и начал пилить свой палец. Кровь стекала, снег смешивался с алой жидкостью, слёзы капали в пламя. Палец отрезан, кольцо перепрыгнуло на другой палец. Он снова пилит, кричит, плачет, дрожь и ярость переплелись в дикой эйфории.

Но тут он почувствовал невообразимое. **Душа его, его сущность, начала втягиваться в кольцо**, как если бы невидимые щупальца пожирали всё, что он был. Голос другого исчез, черви замолчали, но вместо свободы пришёл невыносимый ужас: он больше не был хозяином своего тела и сознания.

Сквозь кольцо тянулась адская тьма, огонь и боль. Адам кричал, но звук растворялся в ночи, в гуще пламени и дыма. Его сущность исчезала, смешиваясь с магией кольца – **поглощение было полным, окончательным, вечным**.

Сидя посреди разрушенного, горящего и залитого кровью мира, Адам Фельдштейн исчез, оставив после себя лишь кольцо – тихое, но живое, ждущее следующей жертвы, следующей души, чтобы продолжить свою страшную игру.