Читать книгу Дорога для двоих. Под сенью сосен и дубов - - Страница 2

По дороге к Лесному Терему Лесозар не шел, а летел, едва касаясь земли. Последние закатные лучи, пробиваясь сквозь купол из ветвей вековых сосен и кудрявых дубов, рисовали на тропе золотистые пятна, воздух был густой от аромата нагретой хвои, влажной земли и лесных цветов. Юный леший дышал полной грудью, и с каждым вдохом радость в его груди распускалась, как первые подснежники после зимы.

Его путь лежал по Лешачей Тропе, известной только лесным обитателям. Ни один смертный не мог пройти по ней, не сбившись с пути. Тропа петляла между исполинскими дубами, чьи корни, подобные извивающимся змеям, выпирали из земли, образуя естественные ступени. Лесозар легко перепрыгнул через ручей, чьи воды звенели как колокольчики, омывая гладкие, темные камни. По стволу сосны бодро перебирая лапками, вскарабкалась белка и пискнула ему что-то задорное, а Лесозар махнул ей рукой и поцокал что-то в ответ.

Он миновал Большую Поляну, где в траве светились лесные фиалки, словно россыпи аметистов, и стоял древний, покрытый мхом и лишайниками валун – место силы. Дальше Тропа нырнула в сумрак Глухого Яра. Воздух здесь стал прохладнее и наполнился смолистым дыханием сосен. Серая куропатка с шумом взлетела на ветку, а где-то высоко в кронах застучал дятел. Лесозар шел бесшумно, его ноги ступали по знакомым корням и упругим подушкам мха. Он чувствовал дыхание Леса – ровное, мощное. Сердце Лесного Царевича стучало в унисон этому дыханию, полное любви к Лизе, с которой он общался от силы полчаса…

Лесозар был юношей глубоко романтичным, впечатлительным, нежным, возвышенным, не от мира сего. Даже по меркам леших он был уж слишком отстраненным от всего мирского, мечтательным, даже можно сказать, блаженным. Он был уверен, что если встречаешь любовь, то значит, с первого взгляда и навсегда. И этой любовью для него стала Лиза, практически незнакомая смертная девушка, с которой он виделся впервые, но которую уже не мог забыть. Ее смех, такой звонкий и переливчатый, как шум лесного ключа, широко распахнутые глаза, как распустившийся по утру цветок, ее запах – сладкий, городской, незнакомый, все это плотно въелось в память Лесного Царевича и продолжало стоять перед его глазами всю дорогу до дома. Он решил не принимать истинную форму, остаться в своем человеческом образе. Лесозар никогда не считал свой облик прекрасным и могущественным, были в лесу лешие и покраше него, как он думал, но юному лешему его древовидная форма казалась чем-то естественным. Теперь же ему вдруг захотелось спрятать свою сущность за человеческой маской, он словно боялся, что Лиза может появиться перед ним в любой момент, и надо быть готовым ко всему.

«Она, как взглянет на меня, так и убежит. Али, того горше – возопиет от ужаса и молиться станет!».

Он впервые в жизни чувствовал себя недостойным даже взгляда этой смертной красавицы без своей маскировки, которую теперь поклялся носить не снимая, разве что за исключением сна. Не придет же она к нему в покои на рассвете…

Наконец, лес начал редеть, а запах хвои и сырой земли усилился тысячекратно. Лесозар вышел на опушку, и перед ним предстал его родной Лесной Терем.

Если бы мимо проходил смертный, он бы даже и не заметил его, приняв за группу близко растущих деревьев, но в этом и была суть Терема – он был частью самого леса, его продолжением. Стены состояли из мощных, словно бы слившихся друг с другом стволов вековых дубов и вязов. Их кора, темная и шершавая, покрытая бархатистыми изумрудными мхами и серебристыми лишайниками в некоторых местах, образовывала причудливые узоры, словно роспись. Своды крыши представляли собой соединившиеся еловые лапы, окна были похожи на огромные дупла неправильной формы, с рамами из причудливо изогнутых ветвей, в которые были вставлены куски настоящей прозрачной древесной застывшей смолы, отливавшей теплым медовым светом изнутри.

Лесозар, войдя на двор через массивные дубовые ворота, направился ко входу в Терем с тяжелой дубовой дверью, украшенной резными изображениями лесных зверей, птиц и листьев, которые символизировали жизнь и рост всего живущего в лесу. Дверь была приоткрыта, по обоим бокам от неё стояли молчаливые стражники-лесовики в плащах из дубовых листьев. Вокруг Терема был разбит своеобразный сад: кусты калины и бузины, заросли папоротников и древние, покрытые зеленым мхом и лишайником камни. Воздух здесь был куда холоднее, чем во всем остальном лесу, таким, что даже летом крыша иногда покрывалась легким инеем.

– Охо! А вона и княжич наш изволил пожаловать! – стражник-леший шутливо подмигнул напарнику, стоявшему с другой стороны.

– Батюшка-государь ужо гневаются, Ваше Высочество, – обратился второй стражник к Лесозару, – глаголет, мол, где шляется шалопай?

– Ведаю и без вас! – буркнул юный леший, и стражники слегка посторонились, отодвигая бердыши1[1], напоминающие коряги, пропуская его внутрь.

Лесозар тяжело вздохнул, бредя к трапезной по темным коридорам. Ему предстояло рассказать о своем внезапном увлечении семье, а он знал – отец будет недоволен, и это ещё мягко сказано, а он и так не в духе из-за его опоздания к ужину, значит точно будет буря. Весь романтический воодушевленный настрой Лесного Царевича улетучился от мрачных мыслей, когда он наконец дошел до места своей экзекуции.

За длинным столом в трапезной с высокими сводчатыми потолками и большими окнами восседала вся царская семья.

Лесной Царь Коренник был настоящим исполином, даже сидя, возвышаясь над всеми, кто находился рядом. Именно его представляли себе люди при слове «леший»: широкоплечий, могучий лесной дух; его лицо, словно высеченное из старого дубового ствола, было покрыто глубокими морщинами, говорившими о его суровости и жестокости характера. На нем было длинное, достававшее до пола темно-зелёное царское платье, отороченное мехом куницы. Густые брови, похожие на мох, нависали над глазами, темными, глубокими, как лесные омуты, полными подлинной уверенности в себе. Длинная борода из древесных корней ниспадала на грудь. Его голова была увенчана огромными лосиными рогами и сложным венком из переплетенных корней вековых деревьев – символом его власти над всем живущим и растущим в его владениях. Его руки, большие, узловатые, которыми, казалось, можно было сдвинуть гору или вырвать с корнем вековой дуб, лежали на столе, и только время от времени, Коренник нетерпеливо постукивал ими по столу.

Лесная Царица Липолета, мать Лесозара, высокая и статная лешачиха, с лицом, хранившим следы былой красоты, и теплыми карими глазами, которые всегда глядели на сына с бесконечной тревогой и скрытой грустью. Ее длинные волосы, схожие с колосьями пшеницы, из-под которых вверх тянулись длинные витые рога, были заплетены в доходящую до пола косу, украшенную живыми незабудками и колокольчиками. Платье Царицы было соткано из тончайших травинок, по подолу и рукавам также украшено живыми полевыми цветами. Ее руки, изящные, с длинными когтями, постоянно перебирали складки на подоле от постоянного нескончаемого волнения.

Борослав, брат юного лешего, старший на сто двадцать лет, был похож на отца – такой же высокий и широкоплечий, в его облике была готовность в любую минуту броситься на битву, ведь не зря он был назначен отцом воеводой. Лицо его правильной формы с жесткими чертами и вечно серьезное было обрамлено густыми волосами, схожими с ветками деревьев и аккуратной, темной бородой, также представлявшей собой переплетенные корни деревьев. Огромные рога немногим уступали отцовским в размерах. Его глаза – холодные, темные, как грозовое небо, оценивали и замечали любую мелочь, однако заметно теплели при виде обожаемого с самого детства младшего брата. Одежда была практичной: туника, штаны, высокие сапоги из плотной кожи и грубого сукна. Царевич сидел прямо, молча, наблюдая за происходящим в трапезной, и в его осанке чувствовалась ответственность старшего наследника и воина, хоть в его глазах и читалось легкое волнение.

– Наконец-то явился, бездельник! – проворчал Лесной Царь, когда Лесозар робко вошел в трапезную, буквально просочившись через узкое отверстие в двери. – Где тебя черти носили? Всю семью ждать вынуждаешь!

– В лесу, батюшка, окромя лесу мне быть негде! – огрызнулся младший царевич.

Такое общение между ним и отцом было уже давно для всех привычно.

Борослав, откашлявшись, сделал глоток из кубка, делая вид, что ему нет дела до разборок брата с отцом, а Липолета, желая затушить разгорающийся скандал, ласково проговорила, слегка обеспокоенно:

– Садись ко столу, дубочек мой, яства ведь стынут.

– Благодарствую, матушка, – пробубнил Лесозар, опустив голову, усаживаясь на свое место между ней и старшим братом, подальше от отца.

Ужин в трапезной Терема продолжился в привычной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием торфа в каменном очаге и тихим стуком деревянных ложек по мискам. Со стороны эта картина выглядела весьма сюрреалистично: трое высоких древовидных рогатых существ и один хрупкий стройный паренек с обычными человеческими чертами.

Стол, вытесанный из цельного куска многовекового клена, ломился от даров леса: дымящаяся похлебка из лесных грибов с травами, печеные коренья с веточками можжевельника, лепешки из желудевой муки с медом и лесными ягодами, глиняный кувшин с березовым соком. Но Лесозар не чувствовал ни запаха еды, ни её вкуса. Все его мысли были где-то далеко, в человеческой деревне, с Лизой, и он сидел на своем месте, только водя ложкой по поверхности миски с похлебкой. Такое его состояние невозможно было не заметить.

– Отчево, Лесозар, сидишь, аки воды в рот набрал? – обратился Коренник к сыну. – Все уж откушали, а он к яству и не притронулся.

– До трапезы ли мне, батюшка? – вздохнул Лесозар.

– И чаво сие за новый обычай— в человечьей личине от зари до зари пребывати? – с подозрением спросил его отец. – Оборотись уж! Все ж свои кругом, а ты сидишь, аки человечишка какой! – это было сказано уже с презрением и брезгливостью.

– А мне и сей образ по нраву! – резко отозвался юноша, опустив затем голову.

– Дитятко мое, – обратилась к сыну Царица, – да што ж ты кручинен так? Уж не хворь ли какая одолела?

– Оставьте, матушка, в здравии я, – отмахнулся тот. – Тоскую.

– Отчего же тоскуешь, братец? Откройся нам, – Борослав ободряюще усмехнулся, слегка толкнув брата локтем.

Лесной Царевич понял, что родня от него не отстанет, и сейчас ему придется признаться в своих чувствах к смертной, иначе он уж никогда не решится. Соврать он не мог – лгать отцу было бесполезно, он царь, и никто не мог говорить при нем неправду чисто физически, таков закон леса. Промолчать он также не мог, ведь его мысли могли прочитать так же ясно, как если бы он сказал это словами. Поэтому выход был всегда один – говорить, как есть.

– Суженую свою отыскал я…– Лесозар колебался, стараясь не глядеть на остальных. – Из деревни она, Лизаветой зовут-величают.

Коренник аж выронил деревянную ложку из рук, которая с грохотом упала на пол, а Липолета вскрикнула изумленно, прикрыв рот руками.

За столом воцарилось молчание.

– Ты отыскал кого? – грозно, но тихо спросил Царь.

– Суженую, – уже смелее отозвался Лесозар.

– Человечку?! – взвился родитель от ярости, вскочив со своего места.

Липолета мигом повисла на руке мужа, стремясь усадить его на место, но тот стряхнул её с себя, вперив в младшего сына испепеляющий взгляд, метавший молнии.

– Ты смел со смертной девкою связаться?! Не вековые ли заветы учили тебя, што нам с людьми не по пути? Аль запамятовал судьбу тётки Мелентьи, што триста лет слёзы лила по своему пастуху-смерду?

Лесозар сидел, опустив зелёные глаза, под тяжёлым взглядом Лесного Царя. Юный леший с самого детства каждый раз замирал от страха, когда отец повышал голос, однако за долгие века он научился противостоять его гипнотически устрашающему тембру и стоять на своем до конца.

– Батюшка, она инакова, – проговорил он, и в голосе его звенела непоколебимая твёрдость. – Егда2[1] взял я длань её, в груди у меня птица запела, каковой в наших лесах не водится…

– Дурень! – гаркнул Коренник, сплюнув.

– Ох, дитятко моё ненаглядное! – Липолета мягко обняла младшего сына за плечи. – Али не ведаешь ты, што любовь человечья – аки утренние росы? На солнце исчезнет и следа не оставит, а ты с кручиной вечною в сердце останешься.

– Матушка, – Лесозар повернулся к ней, взял её за руки, словно бы пытался таким образом попросить у матери защиты и горячо заговорил: – да разве ж не ты сказывала мне сказки о любви, што сильнее смерти? Разве не ты…

– Сказки! – насмешливо произнес Коренник. – Наслушался! Только в сказках леший может с человечкою жить! Над законами предков насмехаешься? Забыл, кто ты еси?!

– Сердце моё избрало её, и не в моей воли сему противиться! – юноша был непреклонен и тряхнул светлыми локонами.

Липолета погладила сына по голове, заглядывая ему в глаза со всей материнской нежностью:

– Лапушка моя, ведомо нам, сколь сильна твоя страсть, но разумей: союз со смертной – путь в погибель. Любовь к людям родичей наших к скорби великой приводила, и не единожды.

– Матушка, – возразил Лесозар, – разве не в том суть жизни, дабы за сердцем следовать? Пошто же вы, зная о любви моей, препятствуете ей?

Отец семейства, не выдержав этой лирики, ударил кулаком по столу так, что казалось, ещё чуть-чуть и столешница разлетится в щепки.

– Довольно! Не бывать сему союзу! Ты наследник древнего рода, а не какой-то влюблённый юнец одуревший!

– Государь батюшка, – Лесозар выпрямился во весь рост, вставая из-за стола, – воля ваша велика, но сердце моё неподвластно ей. Не принуждайте меня к тому, што противно душе моей! – а затем добавил уже прежним возвышенным тоном. – Ты знаешь, я истину глаголю, изложенную в душе моея!

Коренник глядел на младшего сына, раздувая ноздри, а Липолета, видя, как накаляется обстановка, попыталась смягчить разговор:

– Помысли, дитятко, о последствиях. Разве не знаешь ты, сколь краток век человеческий? Пошто обрекать себя на вечную скорбь?

– Лучше претерпеть скорбь, нежели без любви тлеть! – ответил Лесозар с видом страдальца, у которого отбирают последнюю надежду.

– Безмозглый дуралей! – царь снова ударил кулаком по столу, и все блюда с яствами подпрыгнули. – Запрещаю тебе с нею видеться, ясно ли!?

Лесозар резко отодвинул стул так, что тот упал спинкой назад, и в этот момент в его глазах вспыхнул ярко-золотистый свет, а сквозь человеческий облик на пару мгновений проглянули истинные черты – острые, как древесные сучки, пальцы и уши, напоминающие листья клена.

– Не смей воспрещать мне! Она – солнце жизни моея! И от сего чувства не отрекусь! Николи3[1] не уразумеешь ты сего, ибо ничаво не видишь, окромя законов своих ветхих! – его голос сорвался на крик.

Юноша, не глядя ни на кого, стремительно направился к выходу из трапезной. Дубовая дверь с громким, как выстрел, хлопком захлопнулась за ним, сотрясая стены Терема, а эхо долго ещё раскатывалось по залу.

Коренник в очередной раз в бессильной ярости тяжело ударил кулаком по столу, да так, что вся посуда вовсе упала на пол. Очевидно, лишь так он в данный момент мог выплеснуть всю свою злость из-за дурацкой прихоти своего младшенького.

– Безмозглый юнец! Ещё и дверьми хлопать вздумал! Хлыстом ивовым бы его отходить по хребтине хорошенько, мигом о дурости своей позабудет!

Плеть, сплетенная из ивовых побегов, при ударе причиняющая не только физическую боль, но и лишающая лесной силы, нередко применялась в доме Царя в качестве наказания за различной степени проступки.

Тут со своего места поднялся старший царевич:

– Батюшка, дозволь мне с братом перемолвить. Авось, ещё не всё утрачено.

Его спокойный и практичный тон подействовал умиротворяюще на Царя, и Коренник, все ещё пышущий гневом, мрачно кивнул:

– Ступай. Вразуми его, дабы и думать забыл о сей смердюшке!

Борослав поклонился и вышел из трапезной, его шаги были твердыми и бесшумными. С юношеских лет он привык к этим скандалам, каждый раз начинавшихся со всяких мелочей и заканчивавшихся одним и тем же – младший брат уходит, хлопнув дверьми, мать безуспешно пытается утихомирить отца и плачет от бессилия, а отец продолжает гневно ворчать и выдумывать всяческие кары, нередко физического характера, которые впоследствии доходили до адресата. Старший царевич за двести тридцать лет изучил Лесозара вдоль и поперек, и точно знал, куда он мог отправиться после ссоры с отцом – в лес, который чувствовал своего младшего царевича и принимал его боль от оскорблений и унижений, которые он был вынужден сносить ежедневно, сам не понимая за что. Борослав привык поддерживать брата и всегда старался смягчить удар в моменты отцовской немилости, что происходило в Лесном Тереме с пугающей частотой. Он все бы отдал, лишь бы его младший брат никогда не знал силы удара отцовского слова…а иногда и кулака, но поделать ничего не мог – лесного духа, живущего на этой земле уже пятый век было бесполезно уговаривать и переделывать.

Выйдя из Терема, Борослав уверенной походкой направился по Лешачей Тропе вперед в поисках брата. Далеко ему идти не пришлось – он нашел Лесозара совсем близко от Терема, у старого дуба. Юноша сидел на его корнях, обхватив голову руками, а Борослав подошел и молча сел рядом. Минуту царила тишина, нарушаемая лишь вечерним шелестом листвы и шмыганьем Лесозара.

– Ну чаво, маленький дубок, первый вихрь любовный тебя качнул? – произнес наконец Борослав, и в его обычно холодном голосе прозвучала едва уловимая нотка понимания.

Лесозар взглянул на него снизу вверх, думая, что брат сейчас начнет читать ему проповедь о недопустимости любви к смертным девицам.

– Видно, и впрямь полюбилась она тебе, – произнёс Борослав, что заставило его младшего брата удивиться ещё больше:

– Ты… не станешь браниться? – Лесозар склонил голову набок.

Борослав вдруг добродушно ухмыльнулся и слегка потрепал своей когтистой лапой младшего брата по его «человеческим» сейчас волосам, как он часто делал, когда Лесозар был ещё маленьким.

– Помнится, лет эдак сто назад, в чаще у старого клена в кустах прятался один лешачонок лет ста тридцати, што следил за мною, покуда гулял я с княжною Дубравной. Шишками в меня кидался, а после выскакивал к нам да голосил на весь лес: «Борося-влюбляся, с девкой целовася!» – передразнил старший царевич нараспев, а затем продолжил с прежним сарказмом в голосе: – Не могу припомнить, кто же сей озорник был? Неужто тот самый страдалец, што ныне по смертной вздыхает? – Борослав многозначительно взглянул на брата.

– Полно тебе, Борослав шутки шутить! – отмахнулся Лесозар, со стыдом вспоминая свои детские выходки, когда он нарочно портил старшему брату свидания, чтобы позабавиться всласть.

Тогда-то ему казалось, что девчонки – глупые и скучные создания, а брат ведет себя как идиот, глядящий на эту дуру Дубравну, словно она была самым прекрасным творением природы! Да, он постоянно им обоим досаждал и находил это невероятно смешным. Теперь же он сам оказался на месте Борослава. Ну, и кто теперь «влюбляся»? Сейчас Лесозар испытывал те же чувства, что и его брат в прошлом, и ему вдруг захотелось вернуться на сто лет назад и наподдать самому себе хорошенько, чтобы не осквернял своими дурацкими дразнилками сей чудный момент соединения двух сердец…он теперь понимал…

Юный леший почувствовал, как старший брат положил свою тяжёлую руку ему на плечо.

– Слушай, Зарёк, – так Борослав называл брата в детстве, – бросаться в омут, не зная броду – дело молодое, да не всегда разумное. Сам я был аки ты, млад да зелен, по-мужски тебя разумею. Да ведь всему мера есть. Ты ведь и самой-то ея толком не ведаешь.

Лесозар нахмурился, запуская пальцы в свои светлые волосы:

– Но я чую, иная она! – с чувством проговорил он, желая убедить брата в искренности своих чувств к прекрасной смертной.

– Иная-то иная, – усмехнулся Борослав, – да токмо как ты ея дивить вознамерился? С пустыми-то руками к красным девицам на беседы не хаживают.

Лесозар покраснел, ведь он об этом совершенно не подумал. У него не было никакого опыта общения со смертными, к тому же с противоположным полом, да ещё и в романтическом ключе. Ему даже в голову не пришло, что к свиданию необходимо подготовиться и произвести впечатление. Борослав наклонился ближе, глаза его сверкали хитрецой:

– Вот што сотворим. Сей же ночью проследи за своею смертной.

– Подсматривать, што ли, велишь? – возмутился Лесозар.

– Не подсматривать, а разведать! Аки перед битвою, – поправил его Борослав. – Дабы вражину одолеть, надобно мыслить аки вражина. Разведай, чем дышит она, каки песни поет, каки цветы ей любы, словом единым, все, што про нее ведать можно, а потом удивишь ее тем, о чем она и помыслить не смела!

Лесозар задумался. Идея слежки с целью узнать объект обожания получше, чтобы потом воплотить в жизнь её мечты на свидании была не лишена смысла. Однако для этого было необходимо отправиться к людям, в деревню, а для лешего это было все равно, что добровольно прыгнуть в костер. Как бы юному лешему ни хотелось узнать возлюбленную получше, но идти в деревню ему было откровенно страшновато.

– А коли приметят меня? – с сомнением в голосе проговорил младший царевич, нахмурившись и глядя на брата снизу вверх.

– Ты же леший, братец! Разве тебя кто приметит, коли сам не явишься? – Борослав проговорил это так, словно бы брат спросил у него невероятно очевидную вещь.

Лесозар кивнул, и его сердце учащенно забилось, словно было готово выпрыгнуть из груди от страха и предвкушения пусть и тайной, но такой желанной встречи с прекрасной Лизаветой.

– Верно! Прав ты… Ин быть по сему! – решительно заявил Лесозар, вставая на ноги и гордо упирая руки в боки.

– Ох, и достанется же нам обоим от батюшки… -протянул Борослав, уже про себя воображая какими выражениями Лесной Царь покроет их обоих, когда узнает об этой дерзкой выходке, – да и пущай! Братьям младшим надобно в сердечных делах подсоблять, – он приобнял Лесозара за плечи, взъерошив ему волосы. – Ступай, деревенские на вечерку собрались, небось и Лизавета твоя там.

– Верно! Сей же час отправлюсь! Благодарствую тебе, Борослав! – младший царевич поклонился брату в пояс, приложив руку к груди.

– Ступай, ступай уж! – Борослав слегка подтолкнул юного лешего вперед, как бы направляя его в сторону деревни.

Он отправился обратно к воротам Терема, прикрывать очередную выходку брата, оставив Лесозара одного под дубом, с сердцем, полным отчаянных надежд, и страхом перед неизвестностью.

Первая звезда зажглась на небе, словно подавая сигнал Лесному Царевичу, что пора действовать, и Лесозар, подгоняемый страстью и нетерпением, которые вселил в него Борослав, не стал медлить. Он поспешил раствориться в вечерних сумерках, только начинавших сгущаться под кронами вековых деревьев, и направился к опушке у реки со ржавым мостиком, к условной границе между мирами – лесным и человеческим.

Переход по мостику из леса в деревню дался Лесозару с трудом. Такие знакомые и привычные запахи леса – смолы, мха, древесины и сырой земли – сменились целым коктейлем из резких и непривычных: дыма из труб, дорожной пыли, резко пахнущего удобрения, мерзкого смрада чего-то неживого от странного двухколесного железного коня —Лесозар как-то слышал, что люди называют это «мотоцикл». Уши юного лешего, чувствительные и привыкшие к нежным трелям соловьев и шелесту листвы в березовой роще, атаковал целый какофонический оркестр: скрип колодезной цепи, чей-то громкий смех, и наконец – ритмичная, навязчивая мелодия, доносящаяся с конца деревни. Что уж говорить про лай собак чуть ли не с каждого двора, отчего Лесозар постоянно вздрагивал и отшатывался в противоположную сторону от забора, ведь как и все лешие, он до жути боялся этих четвероногих потомков волков, отвергших свою природу и перешедших на службу людям. Страх этот был отнюдь не иррациональным – продолжительный собачий лай действовал разрушительно на сущность леших, а в некоторых случаях вызывал длительные головные боли на протяжении нескольких дней.

Несмотря на то что, перейдя через мост, юный леший предусмотрительно сделался невидимым, чтобы не вызывать вопросов у случайно встретившихся припозднившихся смертных, Лесозар шел, стараясь держаться в тени домов и густых кустов сирени, росших у заборов. Его босые ноги, привыкшие к мягкой траве, мху и лесным тропинкам, усыпанным хвоей и листвой, теперь бесшумно и осторожно ступали по непривычно ровному твердому асфальту, покрытому пылью и песком, ещё не успевшему остыть после дневного пекла, и каждый шаг давался юному лешему с огромным трудом, как если бы он шел по раскаленным барханам в пустыне. Электрические фонари на столбах казались Лесозару огромными, слепящими желтыми глазами, следящими за ним, от этого юный леший втягивал голову в плечи, чувствуя себя не сыном Лесного Царя, а загнанным на охоте зайцем, выбежавшим на открытое поле. Страх, древний, природный страх перед человеческим миром заставлял его тяжело дышать и нервно сглатывать, но страстное желание вновь узреть ангельский лик несравненной Лизы было сильнее всех тревог. Лесозара гнало вперед это безумное, безудержное стремление хотя бы издалека увидеть её, услышать и убедиться, что она настоящая, живая, что ее смех, ее глаза, ее запах это не видение, порожденное его многолетним одиночеством. Юный леший летел, словно мотылек на свет, заставляя игнорировать сигналы опасности, посылаемые ему подсознанием.

Деревенский клуб располагался на самом краю деревни в двухэтажном здании бывшей усадьбы, украшенной лепниной и колоннами, выглядящей весьма неухоженно – ей явно не помешал бы косметический ремонт. Именно там деревенские и решили устроить место, где можно было бы культурно провести время. Из распахнутых окон лился поток желтого электрического света, смешанного с облаками сигаретного дыма, и звучала музыка. Лесозар, затаив дыхание, прильнул к одному из окон сбоку, скрывшись за толстым стволом старой липы. Его широко раскрытые зеленые глаза с удивлением изучали обстановку внутри и с надеждой искали ту, из-за которой он сюда и пришел.

Внутри царила атмосфера праздника. В клубе собралась вся деревенская молодежь в составе пятнадцати человек, которые пританцовывали, стояли, либо сидели, смеясь и болтая друг с другом. У старого рояля на табуретке сидел полноватый блондин с голубыми глазами и играл что-то на гитаре, а несколько девушек подпевали под музыку. Наконец Лесозар сумел отыскать глазами ту, кого искал. Лизу. Её городская одежда выделялась на фоне аляповатых деревенских одеяний. Девушка сидела на стуле у стены, слегка покачиваясь в такт звучавшей песне и тихонько шевеля губами, словно бы подпевая про себя. Она обычно проводила вечера весьма уединенно, однако сегодня после того, что она пережила в лесу, ей хотелось отвлечься и не оставаться в тихом и даже жутком бабушкином доме. Поэтому Лиза, возможно впервые в жизни, решилась прийти на сельскую «тусовку», чтобы не думать о том, как встретила сегодня мифологическое существо, о котором собиралась писать курсовую по славянскому фольклору на последнем курсе. Лесозар замер, впитывая каждую деталь: как она поправляла волосы, как потерла кончик носа, как раскачивалась под музыку, которую он не понимал, но ритм которой отдавался у него в ушах.

Вдруг Фёдор, так окликнул кто-то из толпы парня с гитарой, заиграл новую песню. Девчонки вокруг Лизы заулыбались, зааплодировали и затянули первый куплет, а затем стали подталкивать городскую студентку вперед. Лиза смущенно отнекивалась, отмахивалась, но подруги были настойчивы:

– Давай, давай, москвичка, спой с нами!

И вот она, наконец, сдалась и шагнула вперед, в центр комнаты.

У юного лешего перехватило дыхание, сердце бешено колотилось, казалось, что его стук услышат даже внутри. Лиза сделала глубокий вдох, глядя поверх голов, мягко улыбнулась зрителям и запела.

Её голос поразил Лесозара, словно точно выпущенный снаряд. Чистый и звонкий, словно трель первых соловьев по весне, полный жизни и какой-то легкой грустинки. Она пела с душой, искренне, заставив умолкнуть даже самых шумных, кто-то из девушек попытался петь вместе с ней, но на неё зашикали остальные, заставив умолкнуть, чтобы не мешать певице. Лесозар через открытое окно слушал голос Лизы, который расстилался словно туман над рекой по утру, обволакивая все вокруг. Для Лесного Царевича, ранее считавшего, что нет ничего прекраснее звуков природы, человеческий голос стал теперь самым сладостным звуком в мире. Лиза пела о любви, о тоске, о весне – о тех чувствах, что прямо сейчас переполняли и самого юного лешего.

Каждое пропетое ею слово, каждый звук этой чудной незнакомой ему мелодии проникали прямо в сердце Лесного Царевича. Его страхи перед селением, перед смертными, все растворились, как будто их и не было вовсе. Теперь в его груди пылало лишь страстное непередаваемое восхищение. Он наблюдал, завороженный тем, как её губы приоткрывались во время пения, как заблестели её глаза, когда она окончательно разошлась, и как её щеки подернулись легким румянцем.

«И петь горазда…» – пронеслось в голове Лесозара. – «Благолепно так… Дивная… чудная… Самое чудное создание на всем белом свете… Глядел бы не отрываясь… Век бы слушал, как ты поешь, соловушка ты моя нареченная…»

Это новое чувство любви, казавшееся таким хрупким и непонятным, вдруг обрело довольно четкие очертания. Он был влюблен не просто в прекрасный образ – он влюбился в её голос, в её смелый нрав, её решимость выйти перед всеми и спеть, в эту жизненную энергию, которую она излучала, в её слегка смущенный взгляд, который она бросала на зрителей.

Кроме всего прочего для Лесозара, опьяненного влюбленностью, слова песни звучали совсем по-иному. Юный леший зажмурился и в его воображении ярко расцвела не какая-то неизвестная весна из песни, а их с Лизой весна.

Он явственно представил себе опушку своего собственного леса, куда девушка выходила к нему, Лесозару. Это он был тем, про кого она пела. Ее глаза искали не какого-то мифического «суженого», а его, Лесного Царевича, который за тот час, что провожал её из чащи до опушки, успел влюбиться в неё и уже никогда не сможет забыть! Лесозар переделывал песню прямо на ходу, чтобы слова соответствовали его собственным, только что родившимся грезам. Ему на минуту показалось, что Лиза даже мельком взглянула в сторону окна, за которым он стоял, подглядывая за ней. Юный леший улыбался, незамеченный во тьме ночи, сгустившейся над деревней, его страх перед людьми уже окончательно развеялся, и вместо него осталась лишь эта сладкая иллюзия взаимности, состоящая из музыки и тех предполагаемых будущих встреч, взглядов и улыбок Лизы, наполненных нежностью и любовью, которые он сам себе нафантазировал и ярко представлял.

Лиза закончила петь, музыка остановилась, со стороны зрителей послышались громкие аплодисменты, свист и крики «Браво!», «Ну даешь, москвичка!».

Лесозар впервые пожалел, что не находится сейчас внутри клуба, ведь тогда бы он мог тоже поддержать эти овации и прямо в глаза высказать Лизе свое восхищение. Вместо этого он прошептал те слова, которые хотел сказать ей:

– Не токмо ликом красна, но и глас твой – словно песнь птицы алконоста райской! Померкнут пред тобою все соловьиные трели весенние!

Тут Лесозар услышал чей-то голос из толпы. Фёдор, тот самый гитарист, внезапно отставил свой инструмент и подошел к ноутбуку, стоявшему в углу, некоторое время вглядывался в экран, водя мышкой по столу, и внезапно из колонки грянула совершенно другая мелодия – громкая, резкая, наполненная визжащими звуками электрогитары, грохочущими барабанами и странным хрипящим голосом, распевающим что-то на непонятном языке.

– Рок-н-ролл!– крикнул кто-то из деревенских.

Нежный слух Лесного Царевича был совершенно не привыкшим к такой какофонии. Лесозар мигом отшатнулся от окна, вздрогнув, словно бы у него над головой раздался оглушительный раскат грома, и заткнул ладонями уши, зажмурившись. Звуки проклятого «рок-н-ролла», словно бы били его по голове и барабанным перепонкам, проникая прямо в мозг. Сперва юный леший испугался этого противоестественного шума, ярко контрастирующего с привычными Лесозару лесными шорохами и пением птиц. Он прижался спиной к стене здания клуба, тяжело дыша и мотая головой, словно желая изгнать из своего сознания эти ужасающие завывания и хрипы. Дикий инстинктивный страх охватил его, но затем спустя несколько мгновений он уступил место раздражению и отвращению. Юный леший снова осторожно прильнул к стеклу и увидел, как на танцполе уже вовсю кружились в бешеном танце пары, в том числе и его Лиза! С тем самым полноватым гитаристом Федором! Правда, по мнению Лесозара, назвать эти конвульсии танцем было все равно, что назвать медведя синицей. Движения танцоров были резкими и порывистыми, они дрыгали ногами, держась за руки, размахивали головами, виляли бедрами, словно пещерные люди, пытающиеся призвать дождь через какую-то странную ритуальную пляску. Весь этот «танец» казался Лесозару несуразным зрелищем, и он был невероятно поражен тем, что его Лиза, его милая ненаглядная Лиза участвовала в этом шабаше, и ей это нравилось.

«Како же возможно… слушать сие… и плясать под сие, и веселиться? Како же так, Лизонька?» – пронеслось у него в голове.

Но даже не факт участия Лизы во всеобщем хаосе возмутил Лесозара – больше всего его вывело из себя совершенно другое. Девушка весело танцевала с Фёдором, которому улыбалась и с которым весело смеялась, отвечая на какие-то его явно забавные комментарии. Она и сама не поняла, как так быстро поплыла. Лиза не считала себя легкомысленной, но, черт возьми, этот деревенский Казанова был очень настойчив, а ей хотелось хотя бы раз в жизни не быть занудой и зубрилкой. Конечно, в глубине души Лиза чувствовала смятение…она ощущала себя какой-то распутницей. Танцует она, значит, с одним, а свидание обещала другому! Но ведь, она же не делает ничего такого, это просто танец – ничего особенного, да и тот парень из леса, кем бы он ни был, она ведь ему не жена, чтобы так переживать из-за танца с другим.

Все тщательно продуманные мечты Лесозара мигом улетучились, а воздушные замки, которые он понастроил в своей голове, разрушились, словно от землетрясения. Улыбка сошла с его лица, и вместо неё появилось сперва выражение полного недоумения, а затем злобная гримаса, граничащая со звериным оскалом. Лесной Царевич видел, как Лиза улыбалась Фёдору в ответ открыто и тепло, чего Лесозар сам ждал от неё, а она сейчас дарила свои улыбки и кокетливые взгляды этому…этому…ничтожному смертному! Лесозар почувствовал, как в его груди закипает какое-то непонятное чувство, больно уколовшее его в самое сердце и заставлявшее внутренности сжиматься. Ни разу в жизни юный леший не испытывал ничего подобного, поэтому не сразу понял, как и назвать это обжигающее чувство. Ревность.

– С ним пляшет…ему улыбается… Жалкий смерд! Червь презренный! – выплюнул Лесозар с ненавистью, сверля соперника испепеляющим взглядом. – Прах под ногами! Однодневка! Да как смеет он!

Лесной Царевич видел, как этот гадкий, мерзкий, отвратительный…какими только словами юный леший в тот момент не называл Фёдора, который ловко раскручивал Лизу в танце. Лесозар сжимал кулаки и сцеплял челюсти до боли, каждый раз, когда их руки соприкасались и девушка доверчиво смеялась от наверняка идиотских шуточек смертного, как подумал про себя юный леший, которого изнутри съедало жгучее желание быть там, внутри, и в то же время боль от осознания, что это невозможно. Как же несправедливо! Это он должен сейчас быть с Лизой, это он должен держать её за руки, такие тонкие и изящные, это ему она должна улыбаться, над его шутками должна смеяться! Хотя, по правде сказать, с чувством юмора у Лесного Царевича всегда было туговато… но он бы научился! Он, а не этот Фёдор должен был быть с Лизой, и эта мысль подогревала бушующую внутри Лесозара ярость и желание уничтожить этого наглеца, ворваться внутрь клуба, отнять у него Лизу, вырвать из его грязных лап и увести подальше.

Однако через некоторое время гнев отошел на задний план, сменившись холодной решимостью перещеголять смертного соперника. Лесозар гордо выпрямился, как подобает наследнику Лесного Царя, совершенно забыв про конспирацию. Он поглядел прямо в упор на танцующую в центре танцпола пару Фёдора и Лизы, словно пытался поймать их взгляды.

– И мне улыбнется! – пообещал он себе, глядя на предмет своего обожания. – Завтра… Завтра придет ко мне Лизонька на опушку, как и условились… И тогда посмотрим, кто кого!

Его пальцы непроизвольно и яростно впились в деревянный подоконник, а внутренний голос кричал: «Моею будет!»

В это время, Фёдор, разгоряченный бешеным ритмом рок-н-ролла и адреналином, совершил величайшее преступление против высоких чувств влюбленного в Лизу Лесного Царевича. Он обхватил девушку за талию, с силой поднял ее на руки и начал быстро раскручивать вокруг своей оси. Лиза вскрикнула от неожиданности, а затем залилась звонким и громким смехом, полным чистого, безудержного, можно сказать, детского восторга. Ее ноги мелькали в воздухе, волосы разлетались во все стороны, частично закрывая лицо, а руки вцепились в мощную крепкую шею её партнера по танцу.

Этот веселый смех и восторженный визг словно острый клинок, вонзились прямо в сердце Лесозара. Юный леший просто побагровел от ярости, ослепившей его в это мгновение, он даже чуть не сбросил человеческий облик и невидимость, настолько он перестал себя контролировать. Этот жалкий, ничтожный, отвратительный, мерзопакостный…короче говоря, безродный смертный червь держал в своих грязных грубых ручищах его Лизу, его небесное создание, словно тряпичную куклу, и вертел по кругу под эти душераздирающие завывания! А она… она смеялась! Она получала какое-то странное противоестественное удовольствие от такого обращения и всего, что здесь происходило! Это просто не укладывалось у юного лешего в голове.

– Не трожь ея! – почти воскликнул он, но вовремя сдержал крик и просто громко прошептал.

Сила гнева Лесного Царевича была так велика в этот момент, что даже тени, отбрасываемые окружающими предметами, сгустились вокруг него, а листья на деревьях и кустах неподалеку от клуба вдруг яростно и неестественно затрепетали, словно от порыва сильного вихря, хотя ветра не было и в помине. Лесозар сделал шаг ближе к окну, и его глаза, метавшие молнии вновь устремились в центр танцпола. Ну, все, допрыгался смертный, во всех смыслах этого слова! Он с оскалом бешеного зверя замахнулся…Мощные брызги стекла с оглушительным звоном разлетелись по комнате, заставив всех танцоров вскрикнуть и застыть как вкопанные от неожиданности, только заводная веселая мелодия продолжала играть, контрастируя с той мрачной зловещей обстановкой образовавшейся в клубе. Федор аккуратно и медленно опустил перепуганную насмерть Лизу на пол, выключил музыку на ноутбуке, и затем настала гробовая тишина, нарушавшаяся душераздирающим яростным лаем и воем собак.

– Тут дело нечисто…– послышалось из толпы.

Парни осторожно подошли к разбитому окну, чтобы узнать, что произошло, девушки же столпились в кучу – вместе не так страшно. Светка, вытянув шею, окликнула Фёдора:

– Ну, что там? Медведь что ли?

– Да черт его знает, вроде тихо…– пробормотал тот, пытаясь рассмотреть в тусклом свете фонаря за окном виновника случившегося.

– Может быть ветер? – наивно предположила Лиза.

– Да какой ветер, москвичка, ты гонишь, что ли? – фыркнула Алёна. – Чтобы стекло разбить это какой ветер-то должен быть? Такое только во время грозы бывает, а ни грома, ни молний нет.

Несколько человек остались прибрать осколки стекла, а остальные поспешили разойтись по домам – вечер был безнадежно испорчен. Приезд в деревню уже не казался Лизе таким беззаботным и невинным. Сперва этот странный реконструктор в лесу, теперь разбитое окно и протяжный вой собак по всей деревне, навевающий ещё больше жути, пока она возвращалась домой в толпе деревенской молодежи. Никто после такого не решился идти в одиночку по деревне.

Разумеется, ни один из них не видел взбешенного Лесного Царевича, разбившего окно мощным поставленным ударом, отчего даже он сам содрогнулся в моменте, но затем, издав сдавленный рык, похожий на скрип старого дерева, крепко сжал кулаки. Он резко развернулся и бегом направился к лесу, уже не обращая внимания на фонари, человеческие запахи и даже лающих собак. Путь от клуба, до опушки через мост он преодолел гораздо быстрее, чем когда шел на разведку из леса, ему хотелось как можно скорее покинуть это ужасное место разврата, чтобы не видеть свою музу в объятиях другого. Однако, оказавшись под спасительными кронами сосен, на Лесозара нахлынула целая волна эмоций. Ревность, гнев, обида все ещё душили его сознание, но внезапно спасительная мысль помогла Лесозару затушить ярость, пылающую в его груди:

«Мнишь, смертный, сим её пленил?» – про себя обратился он к Фёдору. – «Подбросил, покрутил – и чаешь, покорил? Сие все —забавы детские! Ещё поглядим, кто кого! Поглядим, чаво завтра Лизонька молвит!»

В его голове родился план действий, который пусть и требовал доработки, но по мнению Лесного Царевича был идеален в своей задумке. Ему нужно понять её логику, её мир, что заставляет Лизу так искренне и заливисто смеяться, что ещё способно заставить эти прекрасные глаза сверкать от восторга, как сейчас на танцполе. Может, это не тишина и цветы, а что-то иное? Что-то такое же дикое, яркое, но только более облагороженное, не как эти человеческие «ногодрыги», как Лесозар про себя окрестил современные танцы.

К чувствам присоединилась и ясная цель – понять Лизу получше и сразить её наповал. Завтра ему предстояла не просто встреча со своей первой в жизни любовью, а настоящее решение запутанной и таинственной загадки – пути к сердцу Лизы. Пока же он должен был следовать за ней невидимой тенью и учиться у своего врага, наблюдая за ним.

– Завтра, – твердо проговорил Лесной Царевич, уже обращаясь к Лизе в своей голове. – Буду следить за тобою и при свете дня. Подмечать каждую улыбку твою, каждый взор. Проведаю, што тебе любо, а што нет. И тогда… тогда уж ведать буду, чем тебя дивить, дабы сей смерд со своею визгливой балалайкой навеки из памяти твоей изгладился. Забудешь ты имя его, Лизонька. Навеки забудешь!