Читать книгу Ожерелье миров: Связанные временем - - Страница 2

Храм Первой Династии тонул в синем свете факелов.

Огни горели без дыма и жара – магическое пламя, питаемое самой тканью реальности. Оно отбрасывало на стены тени, которые двигались независимо от своих хозяев, словно у каждого присутствующего было два силуэта: один – человеческий, другой – принадлежащий чему-то древнему и непознаваемому.

Храм был стар. Старше любого из тринадцати миров, старше самого Ожерелья. Его построили те, кто пришёл до Первой Династии – существа, чьи имена стёрлись из памяти вселенной. Стены из чёрного базальта уходили вверх, теряясь в темноте, где не было потолка – только бесконечность, усыпанная звёздами, которых не существовало ни в одном из известных небес.

Воздух пах озоном и чем-то сладковатым, почти цветочным – так пахла чистая магия, сконцентрированная в одном месте. Каждый вдох покалывал лёгкие, каждый выдох оставлял во рту привкус меди.

Рейнхольд стоял в центре круга, очерченного серебром на чёрном базальте. Линии круга мерцали, пульсируя в ритме, который не совпадал ни с одним сердцебиением – это был пульс самого Ожерелья, тринадцати миров, связанных невидимыми нитями. Тринадцать фигур в капюшонах окружали его – по одной от каждого мира. Тринадцать судей. Тринадцать приговоров.

Их лица скрывала тьма, но Рейнхольд знал каждого. Он сам когда-то сидел в этом круге – представитель Терры, Мира-Якоря. Теперь его место пустовало.

– Ты признаёшь содеянное? – голос Верховного Хранителя не отражался от стен. Он впитывался в камень, в воздух, в саму ткань реальности. Слова оседали на коже, как изморось.

Рейнхольд поднял голову. Его глаза – цвета грозового неба, фамильная черта рода – не выражали раскаяния. Под ногами серебряные линии вспыхнули ярче, реагируя на его дерзость.

– Признаю.

Шёпот пробежал по кругу – тринадцать голосов, сливающихся в один тревожный гул. Они ожидали оправданий. Мольбы о пощаде. Хотя бы попытки объяснить. За три тысячи лет существования Совета ни один обвиняемый не признавал вину так легко, так… спокойно.

– Ты украл время у мира Эвендим, – продолжил Верховный. – Ты сорвал печать с Хроноса-Сердца и забрал семьдесят лет у умирающей реальности. Миллионы душ угасли раньше срока, чтобы ты…

– Чтобы я спас её, – перебил Рейнхольд. Его голос не дрогнул. – Да. Я это сделал.

Он повернулся к третьей фигуре слева – единственной, чей капюшон был откинут. Женщина с серебряными волосами смотрела на него с выражением, которое он не мог прочесть. Любовь? Ужас? И то, и другое?

Эллана. Та, ради которой он обрёк мир на преждевременную гибель.

Она была красива той красотой, которая не бросается в глаза, а проникает под кожу, в сердце, в душу. Серебряные волосы – наследие Эвендима, где все рождались с волосами цвета лунного света – спускались до пояса, перехваченные тонкой цепочкой из белого золота. Её глаза, обычно тёплые, как янтарь, сейчас потемнели от страха и боли. На бледных щеках блестели дорожки слёз.

Три месяца назад она умирала.

Чума Серебряных Слёз – болезнь, которая поражала только уроженцев Эвендима. Сначала появлялись серебристые пятна на коже, потом – лихорадка, потом – слёзы, которые текли не переставая, пока больной не угасал от истощения. Лекарства не существовало. Магия не помогала. Эллана угасала у него на руках, и Рейнхольд знал – он не переживёт её смерти.

Поэтому он сделал невозможное.

– Эвендим был обречён, – сказал Рейнхольд, и в его голосе впервые прорезалась горечь. – Три года, может, пять – и он угас бы сам. Ваши учёные это знали. Ваши пророки это видели. Я лишь…

– Ты лишь украл эти три года, – отрезал Верховный. – И отдал их смертной женщине, которая должна была умереть от чумы. Ты нарушил Первый Закон, Рейнхольд из дома Рейнов. Хранитель не крадёт время. Хранитель хранит.

Его слова упали в тишину, как камни в колодец. Где-то в глубине храма что-то загудело – низкий, почти неслышный звук, от которого вибрировали кости.

Рейнхольд промолчал. Он знал Закон лучше любого из них – его род писал эти Законы, когда первые нити связали миры в Ожерелье. Его прапрадед чертил серебряные круги на этом самом полу. Его бабка произносила слова, которые скрепили тринадцать реальностей в единую цепь. Но законы были созданы теми, кто никогда не любил так, как любил он. Теми, кто не знал, каково это – смотреть, как любимая умирает, когда ты держишь в руках силу, способную её спасти.

– Совет вынес решение, – произнёс Верховный.

Воздух в храме изменился. Стал гуще, холоднее. Синие огни факелов вспыхнули белым – цветом приговора, цветом необратимости. Тринадцать фигур подняли руки одновременно, и серебряные линии круга взметнулись вверх, образуя клетку из чистого света.

Тринадцать голосов слились в один – нечеловеческий хор, от которого дрожали стены:

«Последний из Рейнов не найдёт покоя ни в одном из миров. Он будет бежать, пока Ожерелье не рассыплется или пока кто-то не отдаст за него то, что он украл – время своей жизни».

Слова врезались в воздух, выжигая себя в реальности. Рейнхольд видел их – буквально видел, как каждый слог становится вязью из белого пламени, как они впиваются в его тело, проникают под кожу, вплетаются в ДНК.

Боль пришла волной.

Не физическая – глубже. Словно кто-то вырвал из груди часть души и заменил её чем-то чужим, холодным, голодным. Проклятие впилось в его кровь, растеклось по венам ледяным огнём. Оно пробралось в кости, в мышцы, в каждую клетку. Оно нашло его сердце и обвило его, как змея, готовая сжать в любой момент.

И самое страшное – он чувствовал, как оно тянется дальше. К его неродившимся детям. К внукам. К правнукам. Ко всем, кто когда-либо будет нести в себе кровь Рейнов.

Он упал на колени. Не от боли – от понимания того, что он сделал со своими потомками. Сотни поколений, обречённых бежать. Тысячи детей, которые никогда не узнают, что такое дом.

– Твои дети, – голос Верховного стал почти сочувствующим, – и дети твоих детей будут нести это бремя. Каждый мир будет отторгать их. Каждая привязанность станет опасностью. Они будут вечными странниками, Рейнхольд. Это цена твоего выбора.

Эллана шагнула вперёд.

– Позвольте мне… – начала она.

– Ты спасена, – перебил её другой голос из круга. – Украденное время уже в твоих венах. Его не забрать обратно, не уничтожив тебя. Живи с этим, Эллана из Эвендима. Живи с тем, что твоя жизнь стоила целому миру.

Она замерла. Слёзы текли по её щекам, но она не издала ни звука.

Рейнхольд поднялся на ноги. Его руки были свободны – они не сковали его цепями, не заключили в темницу. В этом не было нужды. Проклятие само по себе было тюрьмой, которую невозможно покинуть.

– Могу я… – он сглотнул, – могу я проститься с ней?

Верховный помолчал.

– Ты можешь. Но помни: каждый, кто полюбит проклятого Рейна, будет страдать. Каждый, кто попытается помочь – погибнет. Таков Закон, который ты сам нарушил.

Рейнхольд пересёк круг. Серебряная линия обожгла его ступни, но он не остановился. Эллана смотрела на него так, будто видела впервые – и в последний раз одновременно.

– Прости меня, – прошептал он.

– За что? – её голос дрожал. – За то, что я жива?

– За то, что будут платить другие.

Он коснулся её щеки – кончиками пальцев, едва-едва. Последнее прикосновение. Последняя нежность.

– Я найду способ, – сказал он. – Пусть не я – мои потомки. Когда-нибудь кто-то из нас найдёт путь разрушить проклятие. Я верю в это.

Эллана накрыла его руку своей.

– А если не найдут?

– Найдут, – он почти улыбнулся. – Рейны упрямы. Это семейное.

Стражи Совета шагнули вперёд, разделяя их. Рейнхольда повели к вратам – к первому из тысячи переходов, которые ему предстояло совершить. К первому миру, который примет его ненадолго, а потом начнёт отторгать.

На пороге он обернулся.

Эллана стояла там, где он её оставил. Серебряные волосы, мокрые от слёз щёки, украденные годы, бегущие по венам. Она подняла руку – не в прощании, в обещании.

Я буду ждать,* читал он по её губам. *Я найду способ помочь.

Она ошибалась. Проклятие не оставляло лазеек для тех, кто любит проклятого.

Но Рейнхольд не стал ей этого говорить. Вместо этого он кивнул – и шагнул во врата.

* * *

Эллана прожила семьдесят три украденных года.

Она потратила их все на поиски лекарства от проклятия. Изучала древние тексты, путешествовала по мирам, говорила с мудрецами и безумцами. За три дня до смерти она нашла ответ – не полный, но достаточный.

«Проклятие требует время жизни,* – написала она в последней записи. – *Но время – не единственная валюта. Есть нечто равноценное. То, что делает жизнь жизнью, а не просто существованием. Если кто-то отдаст это добровольно, ради проклятого, из любви, а не из долга…»

Она не успела дописать.

Её дневник нашли через двести лет – и потеряли снова. Знание существовало, ждало того, кто сможет его использовать.

А род Рейнов продолжал бежать.

Поколение за поколением. Мир за миром. Каждый наследник проклятия учился одному и тому же уроку: не привязывайся. Не люби. Не надейся.

Тысяча лет – это долгий срок для урока.

Но Рейнхольд был прав в одном: его потомки унаследовали упрямство.

Последний из них – семнадцатилетний мальчик с глазами цвета грозового неба – не переставал надеяться. Даже когда знал, что не должен. Даже когда каждый рассвет приносил новый отсчёт дней до бегства.

Он ошибался насчёт многого.

Но не полностью.