Читать книгу Ожерелье миров: Связанные временем - - Страница 4

Себастиан

Триста двенадцать дней.

Я проснулся с этой цифрой в голове – раскалённой, как клеймо. Проклятие никогда не давало забыть. Оно шептало по ночам, считало минуты, отмеряло срок.

Ты задержался,* – говорило оно голосом, похожим на мой собственный, только искажённым, как эхо в пустом колодце. *Этот мир начинает тебя чувствовать.

Я знал.

Последнюю неделю фонари на моей улице мигали, когда я проходил мимо. Трещины в асфальте расползались быстрее обычного. Вчера у соседей сдохла собака – просто упала и не встала, когда я возвращался из школы.

Совпадение, говорил я себе.

Ложь, отвечало проклятие.

Комната, которую я снимал, была маленькой и холодной. Одна кровать, один стол, одно окно с видом на завод. Никаких вещей, кроме необходимого – я научился путешествовать налегке. Когда убегаешь каждые несколько месяцев, начинаешь ценить пустоту.

На столе лежали часы.

Карманные, серебряные, с гравировкой на крышке – символ рода Рейнов, который я ненавидел и который был единственным, что осталось от родителей. Часы достались мне от отца в ту ночь, когда он умер. Они были сломаны – стрелки не двигались уже лет двести. Но я всё равно носил их с собой.

Сентиментальность,* – насмехалось проклятие. *Рейны всегда были сентиментальны. Поэтому и прокляты.

Я не ответил. Спорить с голосом в голове – верный путь к безумию. Я предпочитал игнорировать.

До школы было двадцать минут пешком. Я шёл медленно, растягивая время, откладывая неизбежное. Снег падал крупными хлопьями, и мир вокруг казался почти… мирным. Почти нормальным.

Я почти мог притвориться, что я обычный школьник.

Обычный,* – фыркнуло проклятие. *Ты никогда не был обычным. Ты – последний в проклятом роду. Твои предки убивали миры своим присутствием. Ты – не исключение.

Школа номер семь появилась из снежной дымки, как корабль из тумана. Серое здание, серые окна, серые лица учеников, которые вскоре забудут о моём существовании.

Все, кроме одной.

Вероника Снегирёва. Ника. Девочка с серо-зелёными глазами и дневником, в который она вечно что-то записывала. Девочка, которая смотрела на меня так, будто я – загадка, а не угроза.

Она не знала, как права.

Я видел её в первый день – она сидела в третьем ряду, и солнце падало на её волосы, и я подумал: красиво. Это было ошибкой. Рейны не думают о красоте. Рейны думают о выживании.

Но я смотрел. Месяц за месяцем, украдкой, когда она не видела. Я смотрел, как она хмурится над учебником физики, как улыбается подруге, как записывает что-то в свой бесконечный дневник.

Я запоминал. На случай, если больше не увижу.

Ты влюбился,* – проклятие звучало почти довольным. *Как твой предок. Как все Рейны. Вы не умеете иначе. Влюбиться – и уничтожить.

Нет, думал я. Не уничтожить. Я уйду раньше.

Три дня. Я дал себе три дня – последние в этом мире, последние рядом с ней. А потом исчезну, как исчезал всегда. Проклятие сотрёт меня из памяти всех, кто знал. Она забудет моё имя, моё лицо, наши случайные взгляды через класс.

Так будет лучше.

Так будет правильно.

Я опоздал на урок специально. Не хотел сидеть и ждать, пока она войдёт. Не хотел лишний раз видеть, как она склоняет голову, когда думает.

Но когда я открыл дверь – она всё равно была первым, что я увидел.

Третий ряд. Серо-зелёные глаза. Дневник под партой.

Наши взгляды встретились.

Я отвернулся первым. Всегда – первым. Потому что если смотреть слишком долго, можно забыть, почему нужно уходить.

Сел на своё место. Достал тетрадь, которую никогда не открывал. Уставился в окно.

Триста двенадцать дней,* – напомнило проклятие. *Слишком долго. Ты почти привязался.

Почти.

* * *

Флешбэк приходит, когда я меньше всего жду.

Май. Библиотека. Солнце сквозь пыльные окна.

Она стояла у полки с книгами по астрономии – кто вообще читает астрономию добровольно? – и хмурилась, пытаясь достать том с верхней полки.

Я мог бы пройти мимо. Должен был.

Вместо этого я подошёл и снял книгу. Протянул ей.

– «Каталог Мессье»? – спросил я. – Серьёзно?

Она посмотрела на меня так, будто я заговорил на марсианском.

– Это для проекта.

– Проект по астрономии в ноябре?

– Мне нравится планировать заранее.

Она взяла книгу. Наши пальцы не соприкоснулись – я был осторожен. Но она всё равно чуть порозовела, и я подумал: плохо. Очень плохо.

– Спасибо, – сказала она. – Ты… Себастиан, да?

Она знала моё имя. Конечно, знала – мы полгода сидели в одном классе. Но то, как она его произнесла – будто пробовала на вкус…

– Да.

– Я Ника. Вероника. Но все зовут Ника.

– Я знаю.

Она моргнула. Я понял, что сказал лишнее.

– В смысле… учительница иногда называет тебя полным именем. Я слышал.

Плохое объяснение. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я уже начал узнавать – любопытство, смешанное с настороженностью. Как на бродячую кошку, которая может укусить или замурлыкать.

– Ты странный, – сказала она наконец.

– Знаю.

– Я люблю странных.

Она улыбнулась – быстро, почти испуганно, будто сказала больше, чем хотела. И ушла, прижимая книгу к груди.

Я стоял ещё минуту. Смотрел ей вслед.

Ты влюбился, – сказало проклятие с мрачным удовлетворением.

Нет, ответил я тогда.

Да, знал я сейчас.

* * *

После уроков я не пошёл домой.

Бродил по городу, мимо завода с его вечным огнём, мимо старых домов, мимо детской площадки, где какой-то малыш лепил снеговика. Нормальная жизнь, нормальный мир.

Не мой.

Терра – Земля, как её называли в Ожерелье, – была Миром-Якорем. Здесь проклятие работало медленнее, чем в других мирах. Я надеялся остаться на год. Может, даже на два.

Триста двенадцать дней – это было больше, чем я заслуживал.

Но недостаточно.

Я остановился у её дома.

Не специально – ноги привели сами. Обычная панельная пятиэтажка, третий этаж, окна с оранжевыми занавесками. Я видел, как она вошла час назад. Видел свет в её комнате.

Сталкер, – хмыкнуло проклятие.

Нет. Просто… прощание.

Она не узнает. Она вообще не узнает, что я существовал. Проклятие позаботится об этом.

Я достал из кармана письмо – написанное ночью, в приступе глупой сентиментальности, которую утром собирался сжечь.

«Дорогая Вероника,

Ты не прочитаешь это письмо. Ты даже не вспомнишь, кому хотела его написать. Но мне нужно это сказать – хотя бы бумаге.

Ты была лучшей частью моего пребывания на Земле.

Ты смотрела на меня так, будто я – загадка, а не проклятие. Ты улыбалась, когда я говорил что-то странное, вместо того чтобы отворачиваться. Ты была тем, к чему я не должен был привязываться – но привязался.

Я ухожу завтра. Не потому что хочу – потому что должен. Мир начинает меня отторгать. Если я останусь, начнутся землетрясения, пожары, эпидемии. Всё, к чему я прикасаюсь, разрушается. Это не метафора – это проклятие, которому тысяча лет.

Ты забудешь меня к вечеру. Это хорошо. Это правильно. Это…

Невыносимо.

Но я запомню тебя. Это единственное, что проклятие не может отнять – мои собственные воспоминания.

Прощай, Вероника Снегирёва. Ты была лучшей странностью в моей жизни.»

Я смял письмо.

Глупость. Сентиментальная, бесполезная глупость.

Завтра я уйду. Не через три дня – завтра. Хватит тянуть. Хватит надеяться на то, чего не может быть.

Хватит её мучить.

Снег падал. Свет в её окне горел. Я развернулся и пошёл прочь.

Прости, Вероника Снегирёва,* – думал я. *За то, что не был храбрее. За то, что не остался. За то, что ты никогда не узнаешь, как сильно мне хотелось остаться.