Читать книгу Исчезнувший эскиз - - Страница 5

Наступил день, которого никто не ждал. Сегодня мы должны были рассказать о выбранной теме Оливеру Хейни. Я шла навстречу судьбе относительно спокойно.

Том встретил меня по пути. Пока мы брели по коридору, я заметила, что почти все пары женских глаз прикованы к моему другу, но девушки быстро уводили взгляд, если были замечены. А шлейфом до нас доносилось хихиканье и восхищение внешними характеристиками Тома.

– Не волнуйся, принцесса, для тебя в моем сердце особое место.

Мы зашли в аудиторию, но остановились на пороге, потому что внутри произошли изменения. Мольберты испарились, а на полу лежала пленка. Либо здесь должно произойти убийство, либо мы будем красить стены, но только стены были тоже запечатаны пленкой.

В конце коридора показался Оливер Хейни, который за своей спиной катил нечто внушительное, и крикнул, чтобы все зашли внутрь. Скоро профессор показался на пороге и попросил нас отойти к дальней стене, а сам открыл вторую дверь и вкатил чудо техники внутрь.

Выпускники выстроились вдоль стенки и молча наблюдали за происходящим. Профессор меж тем неспешно разбирался с этой махиной, что-то вкручивая, открывая и закрывая. Из стола, единственного нетронутого здесь предмета мебели, он поочередно доставал черные шарики величиной с теннисный мяч.

Все эти шарики профессор любовно разложил на столе, а после взял один и положил его в отверстие железного зверя. Когда приготовления закончились, тишина, наконец, нарушилась.

– Вот и настал момент истины, мои дорогие. Я буду идти в алфавитном порядке. Когда назову вашу фамилию, вы выйдете в центр и начнете свой рассказ.

После этих слов Оливер Хейни подошел к двери и закрыл ее на замок.

Оливер назвал первого студента, и тот на трясущихся ногах вышел вперед. Он путанно рассказывал тему своей работы, а Оливер, расхаживая взад-вперед, внимательно его слушал. Когда рассказ закончился, профессор задал несколько уточняющих вопросов о концепции и общей идее. Зеленый студент с крайним напряжением в глазах ответил. Тишина стала плотной, казалось, ее можно пощупать руками. Оливер свел руки и указательным пальцем забарабанил по губе.

– Дайте черновой рисунок, я посмотрю, – Оливер придирчиво смотрел на работу. – Свободны.

Парень сначала не поверил, но следующий студент вышел в центр и заставил первого подвинуться. Второй бойко рассказал об идее, так что он отстрелялся за минуту, а когда отошел, вытер пот с лица.

Третий, четвертый и пятый студенты с натяжкой миновали плаху. У тех, кто ожидал своей участи, возобновилось сердцебиение, и послышалось дыхание. Когда настала очередь шестого, у Оливера появился необычный блеск в глазах, и я поняла, что просто так его ученик не отделается.

Концепция была хорошей, но в ней не было ничего нового. Это было скучным повторением сверхидеи. Жертва попалась. Оливер больше ничего не спрашивал. Снаряд был запущен моментально.

Оранжевые брызги были повсюду. Парень даже не успел пригнуться. Он стоял, не шелохнувшись несколько секунд, потом снял очки и пытался найти на себе незапачканное место, чтобы их протереть.

Девушка, стоявшая на стороне профессора, помахала рукой незадачливому студенту и достала салфетку. На негнущихся ногах парень начал к ней движение, а профессор благоговейно наблюдал за этой сценой.

Все-таки творческий люд поголовно обладает нехилой долей безумия. Но взгляд Оливера был не то что безумен, он был зловещ.

Еще три студента попали под бомбежку. Последнего пришлось тащить в центр, чтобы не тормозил процесс. И теперь стало видно, у кого была тема, а у кого нет. Последние вжались в стену.

– Лэнг, прошу в центр.

Я вышла вперед. Пол пестрил разноцветными брызгами и лужицами. Встав на место, я посмотрела на профессора.

– Признаться, я в нетерпении. Не томите, Натали.

– У меня были варианты, но я не нашла достойной идеи. Темы нет.

Брови профессора улетели наверх, губы сложились трубочкой, а уши уехали вбок. Даже пара волосков от электрического напряжения встала антенной. Я ожидала увидеть кровожадность, но вместо этого заметила грусть. Оливер был расстроен.

Словно нехотя рука профессора дрогнула и нажала на спусковой механизм. Я стояла ровно, только зажмурила глаза. Интересно, какого цвета на мне будет краска?

Послышался глухой звук. А это довольно неприятно, когда краска растекается по лицу и одежде. Хорошо, что я одела старые треники и футболку. Я попробовала смахнуть краску с глаз, но она осталась, быстро затвердевая густой пленкой. Я стала отходить в сторону на ощупь.

Женский голос сообщил, что на мне голубой цвет. Я машинально улыбнулась, и краска тут же попала в рот. Кто-то пихал мне салфетку, и, промокнув глаза, я наконец могла видеть. Цвет был красивый, я крутила руками, наблюдая, как краска медленно стекает и капает на пол. А это могло быть неплохой темой для картины, что-нибудь из постмодерна или сюрреализма.

Настала очередь Тома. Он расслабленно вышел в центр и задорно улыбнулся, а я ощутила волнение. Том принялся ходить туда-сюда и рассуждать о своем творчестве вслух, напоминая профессора в состоянии размышлений.

– Искусство – война воображения и сердца, цель которого – уместить на ограниченном поле трехмерность прекрасного. Я понял, что творчество многогранно. Поэтому хочу написать картину на тему «Бесконечность бытия». Да, именно так. Только человек из всех живущих существ способен творить. Только он в каком-то смысле Бог-Творец. Также я хочу затронуть исторический путь человека к прекрасному, и, как следствие, тему изменчивого будущего: то, что мы сейчас не понимаем и называем ужасным, когда-нибудь станет прекрасным.

Оливер был словно прикован к полу и запоем слушал Тома, а в какой-то момент его рука дрогнула в порыве взять блокнот, чтобы занести некоторые пометки, но он осекся. Профессор смотрел на эскиз, и теперь оба ходили взад-вперед.

– Если ты напишешь все, о чем сказал, я сам выкуплю твое произведение на аукционе.

Том отошел, а Хейни обратился к нам:

– Вот как нужно представлять свои работы! Вот что такое творчество, что такое торжество ума. Это то, чего я ждал многие годы! – последовала небольшая пауза. Профессор обратился к Тому:

– Я буду внимательно следить, чем твоя идея обернется.

Том светился как рождественская елка, но, когда профессор обратился к нему с последними словами, нервно сглотнул. Сдается мне, что мой друг только что выдал экспромт, и теперь ему предстоит отдуваться. Эймс Норрис был прав: если не бояться зловещей краски, день может оказаться неплохим.

В конце занятия нам принесли полотенца. Мы оттирали друг друга целую вечность. А после нас ждала тренировка. И теперь наша группа дружно молилась о библейском потопе.

На построении Харви окинул нас довольным взглядом и даже ничего не сказал про опоздание. Из-за въевшейся краски на коже начал проявляться зуд. Терпеть это было выше человеческой силы. Кто-то не выдержал и начал чесаться. Но этот звук стал спусковым крючком, и все как один предались блаженной чесотке.

Ужасней всего зудела голова. Я впервые подумала, не побриться ли наголо, но… Стоп. Я знала, что делать. После занятий план нарисовался сам собой.

Под конец Харви приготовил для нас особое задание. Мы должны были проползти под сеткой. Но мы были этому только рады. Когда тело касалось земли, раздражение снималось, из-за чего этот этап наша группа преодолела вместо пятнадцати минут за полчаса.

Теперь мы были не только в засохшей краске, но и вымазаны землей. Мне послышалось, что Харви от удовольствия порыкивает.

Как только раздался финальный свисток, мы побежали в душевую. Вот где можно было засекать нашу скорость.

Землю я смыла, а вот краска не сходила. В стоке скопились целые куски земли и глины вперемешку с краской. Мне не хотелось смотреть на себя в зеркало. Кожа головы скрипела и продолжала зудеть.

На выходе из душевой меня поджидал Том. Он смотрелся как никогда прекрасно. Одно то, что он был чист, вызывало зависть.

– Нужно поговорить, – серьезно сказал он.

– Том, вот смотри, ты видишь какие-нибудь между нами отличия?

– Конечно. Ты придумываешь препятствия, а я героически их преодолеваю.

Я ничего не ответила и пошла прочь, несмотря на просьбы друга остановиться. Пока я не смою краску, я не успокоюсь.

Когда я вошла в гостиную, Наоми посмотрела на меня выпученными глазами. Сев на свою кровать, я размышляла, стоит ли подходить к зеркалу или воздержаться. Ко мне зашла Наоми. Она продолжала молча на меня смотреть и ждала, когда я поделюсь историей, как все было.

В ответ я пожала плечами. Отчего-то говорить не хотелось. Вроде ничего такого не случилось, и я знала, что меня ждет. Но почему только сейчас взгляд Оливера стал резать по живому. Как мне родить это? Как эти идеи вообще приходят? А что, если этого не случится?

Я не заметила, как Наоми вышла. А Лили бы наверняка знала, как меня подбодрить, например, пирожными ее мамы.

Точно! Лили!

Но Лили долго не подходила к телефону. Ну и как содрать краску?

Я подошла к зеркалу, чтобы оценить масштаб трагедии. Голубая краска въелась толстой коркой, а на голове смешалась с землей. Боже…

Я перевернула все свои вещи, но ничего подходящего не нашла. Может, попросить у мистера Норриса растворитель? Он-то точно должен помочь. Ладно, попробую еще раз сходить в душ. Горячая вода и щетка сделают свое дело.

После душа ситуация усугубилась. Помимо голубого цвета на коже появились красные пятна, а завтра занятия…

Зазвонил телефон. Лили.

Из телефона раздавались крики малышни, и я почти не слышала подругу. Сбивчиво я объяснила, что попала под обстрел Оливера. Лили выслушала, как мне показалось, невнимательно. По итогу она отключилась и пообещала перезвонить.

Нет. Это никуда не годится. И сейчас место опустошения заняла злость. Я была в ярости. Три года обучения и так провалиться! После стольких мучений с кистью до рассвета! Выпускной год! Аукцион! И что дальше? Какие у меня перспективы? Куда я пойду потом?

Я вспомнила маму и ее взгляд, когда сказала ей, что хочу стать художником. Неужели это злой рок нашей семьи?

Стемнело. В кампусе зажглись огни, и дорожки осветились тихим светом. Я подошла к окну и наблюдала, как тьма поглощает свет, а маленькие фонари, будто одинокие светлячки, борются с темнотой. И тут мне на глаза попалось тренировочное поле и крытый зал, в окнах которого еще горел свет.

Вот оно, время для диверсии.

Я написала Тому, чтобы ждал меня у тренировочного поля через час.

Накинув капюшон, я ждала Тома у большого дерева и, как только различила фигуру, вышла на свет.

– Том, – я начала первой, – мне нужны ключи от тренерской. Одолжи, пожалуйста.

Том собирался возразить, но я была настроена решительно.

– Я не в настроении, поверь. Мне надо.

Друг сверлил меня взглядом.

– Я дам тебе ключи, только если ты обещаешь после со мной поговорить. И бесшумно ты туда не попадаешь, – я оглянулась на окна. Свет погас. – либо со мной, либо никак.

Я согласилась. Том тихо отворил дверь и шепотом попросил остановиться. Он затворил дверь и направился вперед. Я двигалась след в след, и наконец мы достигли зала с рингом и матами.

Том включил свет и сел на скамейку. Я достала перчатки, натянула бинты и пошла на разогрев. Через десять минут я стояла напротив груши. Секунду я не двигалась, но затем вспомнила Оливера Хейни. Удар, второй, третий. Я замолотила по груше, пока не упала от бессилия. Отдышавшись, я снова встала. Я била и била по груше, но мне все еще не хватало разрядки. И тогда я ударила ногой, сильно, так, что от удара груша с грохотом повалилась на пол.

Я в ужасе оглянулась на Тома, – он уже был на полпути ко мне. Господи, бежать или сначала повесить грушу на место? Видимо, Том решил, что сначала груша.

Не знаю, сколько она весит, но очень много. Том схватил ее за конец, и от натуги его лицо мгновенно покрылось испариной.

Я смотрела то на него, то на дверь. Ладно поднять грушу, ее надо было повесить. И скоро стало ясно, что это пустая трата времени. Том был зол, и я ощутила вину, опять.

Оставив грушу как есть, Том подошел к двери и стал прислушиваться к звукам. Приложив палец к губам, он сделал знак тише и открыл дверь. Сделать шаг никто не успел. На пороге, скрестив руки, стоял тренер, не давая никакой возможности для маневра. По одному только взгляду было понятно, куда нам нужно телепортироваться.

– Это моя вина. Я попросила Тома. Повесить грушу мы не смогли. Она слетела, но я завтра попрошу ребят повесить ее на место.

Харви продолжал молчать, и я подняла на него взгляд. Он попросил Тома выйти, но друг не шелохнулся.

– Я просто поговорю. Иди.

Том показал знаком, что будет за дверью. И как только дверь захлопнулась с обратной стороны, Харви предложил сесть на скамью.

Припираться было лишней тратой времени.

– Что с тобой происходит?

От удивления я вытаращила глаза. Что за вопрос? Где издевка или хотя бы крики? Это шутка? Стоп. Тренер не умеет шутить.

– День не удался.

– Я про эти два года. Ты перестала ходить на тренировки, а на общих занятиях занимаешься вполсилы, специально.

Из-за тусклого освещения лицо Харви было видно наполовину, и я не могла разобрать его эмоций, но в голосе не было насмешки или недовольства.

– Когда я попросила вас меня тренировать, я хоть и боялась вас, но уважала. Но после Ристалища вы стали не важнее обеда пятилетней давности. Я не знаю, как вы могли позволить этому…

Тренер сел рядом и какое-то время молчал.

– До тебя я никого не тренировал, если ты не заметила. Что касается игр, здесь я ни на что повлиять не мог. Решение принимал один человек – Грейг Бернем. Это была вынужденная партия в игре. Не более.

Некоторое время я переваривала слова тренера.

– Но ведь Кэйли вы тренировали.

– Я уже сказал – Грейг Бернем. Он лично просил и на тот момент был спонсором. Мне пришлось согласиться.

– Почему согласились тренировать меня?

– Потому что показалось, что в тебе что-то есть, – он задумался. – Но, возможно, ошибся.

Что? Это он ошибся? Я встала со скамьи и посмотрела на тренера в упор.

– Что делаете в воскресенье?

Тренер ухмыльнулся и удалился к себе. Когда его спина скрылась за дверью, я улыбнулась.

Из-за двери выглянул Том. Он смотрел на меня со страхом.

– Тренировкам быть! – радостно сообщила я.

Том ничего не понял и продолжал на меня смотреть как истукан. Я пересказала разговор, после чего Том сам себе хмыкнул, будто нужный пазл встал на место.

Настроение стало просто круче некуда. С души свалилась глыба. Мы вышли из тренерской, и у развилки к мужскому и женскому общежитию Том обернулся.

– Том, обещаю, завтра поговорим. Ты зеваешь, а мне нужно смыть эту дрянь. Хорошо?

– Ты только не вылезай из кожи вон, ладно?

Я улыбнулась и обняла его. Том был настолько уставшим, что даже не отшатнулся от меня и не испугался испачкаться. От него пахло одеколоном и чем-то еще, приятным. Только что это было, я не разобрала. Похоже, запах краски отбил все рецепторы.

Я вернулась к себе. Наоми спала. В комнате я обнаружила, что мой телефон рухнул с кровати на пол. Еще немного, и можно будет покупать новый.

Лили звонила пять раз. Было поздно, и перезванивать я не решилась. Зато от нее было сообщение, в котором был рецепт, как избавиться от краски.

Оказывается, за много лет преподавания Оливера Хейни сложилось общество, которое хранит секрет нужного мне «зелья». У студентов биотехнологического факультета был рецепт, как безболезненно избавиться от того, что годами мучает студентов моего факультета. Лили в свое время узнала об этом от нашей швеи.

Я постучалась в комнату. Сонная студентка открыла дверь и, не задавая вопросов, вручила мне мазь. К ней прилагалась инструкция.

Через два часа я свела краску и теперь лежала в кровати, мучаясь только тем, что на коже почти не осталось живого места.

Все в Брук-Эйдже знали примерное время, когда нерадивые студенты покроются цветом радуги. Мимикрировать оказалось трудно, поэтому на ближайшие несколько дней я в компании из восьми человек стала центром внимания.

Эти дни Том постоянно убегал в зал к Харви, и мы так не поговорили. Из-за свободного выбора дисциплин у нас с Томом оставалось только три общих предмета. Зато передо мной материализовался Оливер Хейни и попросил к нему зайти.

В назначенное время я подошла к кабинету профессора. Постучавшись, я открыла дверь и застала мистера Хейни за работой. Он сосредоточенно сидел перед мольбертом и совершенно не заметил моего присутствия. Творчество его поглотило.

За три года я ни разу не видела профессора за холстом и на секунду даже забыла о своей злости. Оливер был в краске. Палитра красовалась на одежде, руках, на лице и даже в волосах. И несмотря на то, что к поясу были подвязаны различные тряпочки, они оставались абсолютно чистыми. Видимо, профессор забыл об их существовании.

Тихо, на цыпочках, я двинулась вперед. Картина была сбоку, и оставалось совсем немного, чтобы увидеть краешек, но тут Оливер повернул голову.

Первые несколько секунд он смотрел на меня, будто не понимает, кто я и что тут делаю. Затем он встал и указал на стул рядом с профессорским столом.

– Натали, – профессор никогда меня не называл по имени, что моментально заставило меня сжаться, – через семь месяцев состоится аукцион, и не факт, что ты нащупаешь то самое за неделю или месяц. Я понимаю, что это выпускная работа, определенная черта и итог обучения, но я на тебя возлагаю особые надежды. Впервые за долгие годы я действительно вижу талант. Да, еще есть над чем работать, но твои произведения разговаривают, они цепляют. Я не хочу ставить ультиматумы, но и не могу не требовать результатов. Иначе я бы здесь не сидел.

Я слушала Оливера как завороженная. Никто и никогда из преподавательского состава не давал оценок, особенно сидящий напротив. Мне хотелось себя ущипнуть. Профессор обычно хмыкал или задумчиво разглядывал мои творения и все, больше никаких оценок. О своей успеваемости я знала только по журналу, а тут на тебе.

– Натали, – позвали меня. – что мне делать? Как бы ты поступила на моем месте?

Что? Оливер Хейни предлагает мне свободу? Мне не хватало воздуха, и я жестами попросила профессора подождать. Я встала со своего места и принялась ходить взад-вперед.

– Профессор, вариант только один. Если по возвращении со стажировки я не придумаю тему, я самолично отчислюсь, – глаза Оливера убежали в соседнюю аудиторию. – После стажировки у меня будет два месяца, и я посвящу себя только картине. Что касается других предметов, их я сдам за оставшийся месяц.

– Университет еще никогда не разрешал такое студентам. Я озвучу твое предложение декану, и, если смогу его убедить, тогда все будет решать он, когда в твою светлую голову придет идея, – он немного помолчал. – Я начну молиться.

Когда я вышла из аудитории, я вздохнула свободно, но сейчас слишком многое встало на кон. И усмехнулась, когда поняла, что будущее теперь зависит от моей фантазии.