Читать книгу Хроники Души. Лабиринты памяти - - Страница 21

Я сижу у моря поздним вечером и бросаю камни в воду. На воде расходятся круги. Сквозь пальцы сыплется теплый песок. Я ложусь на него спиной, чувствуя, как он медленно остывает. На небе зажигаются первые звезды.

Шум волн уносит меня в сон на берегу… Мне снится корабль. Финикийская галера, сильная, построенная из кедра, пахнущая солью и дорогой древесиной. Нос украшен головой лошади, а на корме – рыбьим хвостом.

И вот он, стоит на носу, на фоне ослепительно синего моря. Сильный мужчина с густой короткой бородой, подпоясанный широким кожаным ремнем, а через плечо – широкая повязка. Его лицо, немного наивное, с широкой улыбкой, исполненное безграничной доверчивости. Он медленно поднимает руку и машет мне. Его голос доносится до меня – тихий, как шепот волны, но проникающий прямо в Душу: «Ты пыталась контролировать весь мир. Но может миру нужно просто доверять?»

Я просыпаюсь с абсолютной тишиной в голове, словно буря, длившаяся несколько веков, наконец-то стихла.

В древнем Тире, на финикийских берегах, где ныне раскинулся Сур в южном Ливане, родилась Танит. Это было время, когда море диктовало судьбы, а корабли, пахнущие смолой и кедром, были живыми существами, несшими людей по волнам в поисках богатства и славы. Она появилась на свет в крепком и здоровом теле, в семье, где царили достаток, уважение и незыблемый порядок.

Ее отец был искусным корабельным мастером. Он сам сковал свое богатство, строя суда для купцов и царя Хирама, и слыл человеком суровым, но справедливым. Его рукам дерево и металл подчинялись, как живые. Он был строг, сдержан, привык к труду и морской дисциплине, и Танит с детства видела в нем образ силы, надежности и правды.

Дом, в котором она росла, хранил дыхание моря. Сквозь окна доносился запах смолы, соли и свежих досок. Вечерами, когда за окном темнело, аромат мирры и корицы смешивался с запахом выделанной кожи, с шелестом тканей, с глухим звоном инструментов в отцовской мастерской. В доме все было пропитано чувством меры и труда.

Танит помогала матери, постигала грамоту и музыку, училась читать знаки и узоры, как другие читают слова. Она любила, когда мать подбирала драгоценные камни и нити для тканей – их сияние казалось ей волшебным языком, которым говорит женская душа. Ее руки рано привыкли к материи: к холоду камня, к мягкости льна, к блеску бронзы. Но сильнее всего ее тянуло туда, где заканчивался берег.

Она проводила долгие часы у моря рядом с отцом, слушая шум прибоя, глядя, как чайки рассекают воздух и как солнце садится за горизонт.

– Море, Танит, оно как люди, – говорил он. – Непредсказуемо. Доверяй ему, но всегда будь настороже.

А потом, после короткой паузы, добавлял:

– Помни, дочь: в этом мире каждый ищет свою выгоду. Не верь никому до конца. Никому.

Он говорил это с горечью, в его голосе звучала усталость человека, пережившего слишком много обмана. До того как осесть в Тире, он бороздил моря, участвовал в плаваниях царя Хирама, видел войны, захватывал африканские берега, терял товарищей и друзей. Он научился выживать в мире, где сила ценилась выше слова, где доверие легко превращалось в слабость.

Эти уроки, полученные в детстве, легли в Танит глубже, чем она понимала. Из них выросло ее стремление полагаться только на себя, не ждать защиты, не верить обещаниям. В ней постепенно рождалось то, что позже станет сутью ее судьбы, – жажда контроля, прикрытая благими намерениями.

Среди мастеров, трудившихся на верфях ее отца, был юноша по имени Мелькарт. Сирота, выросший у моря, с руками, иссеченными веревками и солью, и с глазами, в которых отражалась безмолвная глубина. Он не кичился ни силой, ни умением – в нем была простая доброта, почти наивная. Он работал с рассвета до темноты, не жалуясь, и все, что умел, выучил сам, наблюдая за старшими.

Отец Танит, увидев в Мелькарте отблеск собственной молодости, обучил его морскому делу и со временем доверил ему корабль. Когда Мелькарт отплыл в свое первое плавание, Танит стояла на берегу и смотрела, как его корабль уходит вдаль. Судно было украшено резными символами – головой лошади на носу и рыбьим хвостом на корме.

В своей мастерской Танит находила иной смысл служения. В ее мастерской горели лампы, и тени плясали на стенах, напоминая языки пламени жертвенников. На длинных столах лежали ткани – пурпур, охра, лазурь, золото – и драгоценные камни, привезенные мужем. Воздух был густ от ароматов масел, пряностей и горячего воска.

Здесь Танит создавала наряды для жен купцов и для двора царя Хирама. Ее украшения знали далеко за пределами Тира. Говорили, что в каждом из них живет частичка моря – блеск солнца на волне, движение ветра в парусах.

Пурпур, который привозил Мелькарт, был дороже золота. Один фунт этой краски требовал десятков тысяч раковин-иглянок, из которых добывали редкий багряный пигмент. Цвет не тускнел ни от солнца, ни от времени и потому считался символом власти и бессмертия. Слово «Финикия» само, возможно, происходило от греческого phoínix – «пурпурный».

Но главным для Танит было не ремесло. Она собирала вокруг себя женщин – дочерей ремесленников, вдов, рабынь. Учились они не только шить и ткать, но и верить в собственную силу.

– Вы не товар, – говорила Танит. – Вы творцы. Мир держится на наших руках, хоть мужчины этого и не замечают.

В те годы Финикия жила на подъеме. Царь Хирам правил с мудростью и железной рукой. Корабли его купцов наполняли моря, связывая Восток и Запад. Финикийцы торговали пурпуром, стеклом, слоновой костью, медью, оружием, вином и тканями. Они первыми ввели чеканные монеты, меняя золото на слово и доверие.

То, что когда-то вызывало восхищение у нищего Архиппа: яркие ткани, редкие украшения, стеклянные сосуды, запахи смол и пряностей, – теперь окружало Танит повсюду. Мир, о котором Душа когда-то мечтала в темноте хлева, стал ее повседневностью.

Финикийцы были искусными мореплавателями. Их флот бороздил весь Средиземноморский мир – от берегов Африки до Гибралтарского пролива, от островов Эгейского моря до юга Испании. В колониях, где они строили гавани и храмы, оживали те же символы, что и в Тире: солнечные диски Баала, лунные серпы Астарты, амулеты с глазами и птицами, призванные охранять путников.

Но за блеском торговли и роскоши скрывалась другая правда. Соседи – греки, евреи, египтяне – нередко изображали финикийцев как алчных и лживых торговцев. Их видели хитрыми, расчетливыми, готовыми на все ради выгоды. Их ритуалы, особенно те, что включали жертвоприношения, – шокировали соседей и порождали легенды.

Семья Мелькарта пользовалась уважением. Их флот насчитывал три крупных торговых корабля и множество рыбацких лодок. Они избегали пиратства, работорговли и насилия. Их путь был честным, как ветер, который несет паруса. Мелькарт говорил:

– В море есть закон: помоги тонущему, даже если он твой враг.

И в этих словах звучала его внутренняя вера.

Понятие свободы в Финикии было относительным. Царь обладал властью, которую никто не оспаривал. Рабство оставалось частью жизни, и даже свободные люди жили в границах, определенных богами, законом и страхом. Судьба, как верили финикийцы, принадлежала не человеку, а богам. И потому даже богатство, труд, честь – все это казалось лишь временным даром.

Может быть, именно поэтому Танит так упрямо искала в жизни то, чего не давали ни золото, ни власть, ни ремесло, – ощущение внутренней свободы. Той, что не зависит от прилива и ветра, от царей и богов, от страха и судьбы.

В то же время мир вокруг менялся. В годы правления царя Хирама Финикия достигла расцвета. С ним установились крепкие связи с Иерусалимом и его царем Соломоном. Когда Соломон, продолжая дело своего отца Давида, начал строительство Великого Храма, Хирам стал главным поставщиком кедра и кипариса для этого грандиозного дела. Корабли Мелькарта часто отправлялись в Иерусалим, доставляя древесину, мастеров и рабочих.

Храм Соломона через тысячелетие станет центром борьбы – кровопролитных крестовых походов, паломничеств и тайных орденов. Именно там в XII веке нашей эры возникнет Орден Храма – рыцари-тамплиеры, хранители святынь и тайн, которые еще не раз появятся на пути Души – уже в жизнях Перетты и Луиса.

Сами финикийцы поклонялись множеству богов и богинь. Баалу – как воплощению Солнца и власти, Астарте – как богине жизни, любви и войны, Эшмуну – как покровителю врачевания. Их праздники были пышны, с музыкой, вином, танцами и дымом благовоний, который стоял над городом, словно вечное облако. Танит и Мелькарт нередко участвовали в этих обрядах. Они видели, как священники возносили молитвы, поднимали кубки, как женщины несли дары из хлеба, вина и цветов.

Но за всеми этими дарами Танит чувствовала другое: будто люди склонялись к алтарям не от любви, а от тревоги, будто пытались тихо договориться с небом, выпрашивая его благосклонность.

Когда Танит впервые принесла дары в храм, она стояла у жертвенника и наблюдала, как огонь пожирает зерно и масло. Пламя колыхалось, словно живое, отражаясь в бронзовых плитах стен, и Танит впервые ощутила, что в этом обряде есть не только вера, но и страх – страх перед силами, которые нельзя контролировать.

Ее имя – Танит – несло в себе отзвук другой богини, древней покровительницы Карфагена. Той, что называли Матерью и Воительницей. Ее изображали с луной надо лбом и львом у ног. Она принимала жертвы, защищала города, но могла и отнять, если ее забывали. Это имя, данное девочке без особого замысла, словно определило ее путь. В нем звучала сила женщины, несущей жизнь и готовой отдать ее ради защиты тех, кого любит. Имя стало напоминанием: любая сила требует цены.