Читать книгу Белый. Тот, кто ждёт - - Страница 2

Он шёл домой другой дорогой. В этом и заключалась вся суть случайности.

Антон Петрович обычно возвращался с работы проспектом – прямым, светлым, загруженным людьми. Но в тот вечер в трамвае душно пахло сырой одеждой и чьей-то кислой усталостью, а за окном, поравнявшись с кинотеатром «Родина», мелькнул знакомый, давно не виденный силуэт вывески букинистического магазина. Антон дернул шнурок, сошел на непредусмотренной маршрутом остановке и, вдохнув полной грудью холодноватый октябрьский воздух, свернул в сеть знакомых с детства переулков.

Здесь было тише. Фонари зажигались нехотя, один за другим, отбрасывая на брусчатку и стены старых особняков пулы жёлтого, дрожащего света. Воздух пахл дымом из печных труб, жареным луком из открытых форточек и той особой, влажной прелью осени, когда листва уже не шуршит, а тихо гниёт под ногами. Антон шёл не спеша, расстегнув пальто, с портфелем в руке, и думал о том, что зря согласился на этот сверхурочный расчёт – глаза устали от цифр, в висках гудело. Он думал о пустой, прохладной квартире, о недопитом утреннем кофе в турке, который можно будет подогреть, о книге на прикроватной тумбочке, застрявшей на середине. Думал о тишине. Она была ему необходима, как глоток воды после долгой речи.

И потому сначала он даже не услышал. Вернее, звук вписался в общую симфонию вечера: где-то плакал ребёнок, хлопала калитка, с третьего этажа доносились обрывки радиопередачи. Но потом он различил его – тонкий, прерывистый, больше похожий на скрип ногтя по стеклу, чем на живой голос. Он остановился, прислушался. Звук шёл из-за угла, из тёмного провала между двумя домами, где когда-то был проходной двор, а теперь сваливали старую плитку и ржавые баллоны.

Антон не был сентиментальным человеком. Прожив пятьдесят три года, он усвоил, что мир полон чужих страданий, и вмешиваться в каждое – значит сойти с ума. Но в тот момент им двигало не столько сострадание, сколько досадливое любопытство, сбившее с ритма его уединённый путь. Он свернул во двор.

И увидел коробку. Обычную картонную коробку из-под бананов, почерневшую от влаги, с отклеившимися клапанами. И этот жалкий звук шёл именно оттуда.

Он подошёл ближе, и запах ударил в нос – острый, животный, смешанный с запахом мочи, тлена и мокрого картона. Антон сморщился. В коробке что-то шевельнулось. Он наклонился, заслонив собой слабый свет фонаря, и разглядел.

Их было трое. Двое лежали неподвижно, маленькие, тёмные, слипшиеся комочки, уже неотделимые от мокрого дна. Третий, прижавшись к ним, пытался поднять голову. Он был светлее других, почти белый, если не считать грязных разводов. Глаза, огромные, непропорционально большие для крохотной мордочки, смотрели куда-то сквозь Антона, в никуда. Они были мутные, но в них ещё теплилась тусклая искра – инстинкт жизни, который заставлял крошечное тельце вздрагивать от каждого выдоха. Щенок пытался скулить, но из его горла вырывался лишь тот самый хриплый, скрипучий звук.

Антон выпрямился. «Ну вот, – подумал он с раздражением. – Тишины не получилось». Он огляделся, как будто ожидая увидеть виноватого хозяина, мать-собаку или хотя бы сочувствующего прохожего. Но двор был пуст. Только ветер шелестел обрывком газеты в углу.

Он повернулся, чтобы уйти. Сделал три шага. А в спину ему бил тот самый скрип. Негромкий, но настойчивый. Как стук капели по подоконнику, от которого нельзя уснуть.

«Умрёт к утру, – констатировал в нём внутренний, холодный голос разума. – Скорее всего, уже отравлен чем-то. Или просто замерзнет. Двое уже умерли. Таков естественный отбор».

Но был в нём и другой голос. Тихий, редко подававший знаки. Голос того мальчишки, который когда-то, в далёкой послевоенной деревне у бабушки, тайком от взрослых носил молоко такому же брошенному щенку за сарай. Тот щенок, рыжий и визгливый, в итоге выжил и стал его тенью на все короткое деревенское лето. Потом Антон уехал, а что стало с той собакой – не знал. Наверное, обычная деревенская судьба.

Он остановился. Вздохнул так глубоко, что холодный воздух обжог лёгкие. Проклял себя вслух, тихо и беззлобно. Развернулся.

Подойдя к коробке во второй раз, он действовал уже без колебаний, как инженер, оценивший поломку. Снял перчатку, сунул руку в карман, достал складной нож. Аккуратно, чтобы не испугать того, кто ещё мог пугаться, он прорезал по бокам коробки большие отверстия – для воздуха. Потом засучил рукав пальто и, содрогнувшись от противного ощущения холода и слизи, запустил руку внутрь. Он осторожно обхватил теплый, едва пульсирующий комочек, отделил его от мокрых, безжизненных собратьев, и вытащил на свет.

Щенок был легче, чем казалось. Он безвольно повис в его руке, не пытаясь вырваться. Глаза теперь смотрели прямо на Антона. И в них уже не было пустоты. Был вопрос. Простой и вселенский: «Ты – кто? Добро или зло? Конец или начало?»

Антон снял свой шерстяной шарф, дорогой, подаренный сестрой, и грубо, небрежно обернул им щенка, оставив снаружи только мордочку. Тот запищал, но уже громче, с оттенком жалобы.

– Тише, – буркнул Антон. – Всё, едем.

Он больше не думал о тишине и кофе. Он думал о том, как бы донести эту ношу до дома, не привлекая лишнего внимания, и что вообще делать с полуживым существом у себя в квартире. В голове проносились обрывки знаний: «грелка… молоко… ветеринар». Последнее пугало больше всего. Он не знал ни одного ветеринара.

Дорога домой растянулась. Щенок, согретый шарфом и теплом человеческой руки, казалось, чуть ожил. Он начал посапывать, и сквозь грязь на шерсти проступил его истинный цвет – не белый, а теплый, сливочно-кремовый. Антон нес его, прижав к груди, и странное чувство начало пробиваться сквозь слой усталости и досады. Чувство ответственности. Острое, незнакомое, почти забытое.

Он жил один в двухкомнатной квартире на втором этаже старого, но крепкого дома. Дети выросли и разъехались, жена ушла к другому много лет назад, упрекнув в последнем разговоре в «эмоциональной герметичности». Квартира была его крепостью, убежищем, где всё было на своих местах: книги по полкам, инструменты в ящиках, одинокий кактус на подоконнике, не требующий полива. Сейчас он вносил в эту упорядоченную вселенную хаос в виде мокрого, больного существа.

В прихожей он осторожно опустил свёрток на пол, расстелил под ним старую газету. Щенок лежал неподвижно, только бока чуть заметно вздымались. Антон засуетился. Скинул пальто, зажег свет на кухне, включил воду, чтобы нагреть. Нашёл самую маленькую кастрюльку. Из холодильника достал пакет молока. Пока оно грелось, он стоял и смотрел в окно на тёмный квадрат двора, не видя его. В голове стучало: «Не надо было. Совсем не надо было».

Молоко подогрел, остудил, налил в блюдце. Принес на полу в прихожую, поставил перед носом щенка. Тот не пошевелился. Антон капнул ему на губы. Ничего. Тогда он, скривившись, обмакнул в молоко палец и сунул щенку в рот. Тот дёрнулся, захлебнулся, но сделал глотательное движение. Потом ещё одно. Через несколько капель он сам потянулся к пальцу, пытаясь его сосать.

– Ладно, – сказал Антон вслух, и его голос прозвучал непривычно громко в тишине квартиры. – Значит, будем жить.

Он соорудил временное логово из старой корзины для белья, застелил её сложенным в несколько раз байковым одеялом, сверху положил грелку, обернутую полотенцем. Аккуратно перенес щенка в корзину. Тот, насытившись каплями молока, казалось, набрался сил – он попытался встать на дрожащие лапки, пошатнулся и упал, уткнувшись носом в мягкую ткань. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул.

Антон сел на стул рядом и долго смотрел на спящий комочек. Мысли были путаными. «Что за порода? Дворняга, конечно. Вырастет большой. Нужно будет выгуливать. Линька. Собачий корм, прививки, поводок… Или… Или отнести завтра в приют. Или отдать кому-нибудь. Надо дать объявление».

Но, глядя на это крошечное, доверчивое существо, которое уже так цепко держалось за жизнь, он понимал, что никуда не отнесёт. Случайность, вошедшая в его жизнь скрипучей нотой в тёмном переулке, уже перестала быть случайностью. Она стала фактом.

Он потянулся и выключил верхний свет, оставив гореть только бра в коридоре. Мягкий свет падал на корзину, и в этом свете щенок, отогревшись, казался почти золотистым. На его мордочке, казалось, застыло выражение умиротворения. Антон встал, чтобы наконец-то сварить себе тот кофе, но вместо этого налил себе воды и вернулся на стул. Сидел и смотрел.

За окном окончательно стемнело. Город гудел своей ночной, убаюкивающей жизнью. В квартире же воцарился новый звук – тихое, ровное посапывание. И этот звук, против всех ожиданий, не нарушал тишину. Он её наполнял. Антон Петрович, инженер, привыкший к точным расчётам и ясным схемам, не мог осознать этого простого парадокса. Он лишь чувствовал, как тяжёлый камень ежевечернего одиночества, который он так тщательно игнорировал, дал вдоль по швам и рассыпался в пыль.

– Ну что ж, – прошептал он спящему щенку. – Поживём, посмотрим.

И впервые за долгие годы он лёг спать, оставив дверь в спальню открытой – на случай, если тому в корзине станет страшно или одиноко в этой новой, огромной и пока незнакомой вселенной под названием «дом».