Читать книгу Белый. Тот, кто ждёт - - Страница 5

Их жизнь обрела ритм, убаюкивающий своей предсказуемостью. Улицы покрылись первым, хрустящим снежком, превратившим серый город в чёрно-белую гравюру. И в этой гравюре каждое утро появлялась одна и та же деталь: человек в тёмном пальто и шапке-ушанке и рядом с ним – светлое, пушистое, парящее над снегом пятно, которое, казалось, излучало собственный, мягкий свет.

Теперь они выходили раньше. Белый подрос и требовал более долгих прогулок. Их маршрут усложнился. После обязательного посещения Бухты Старой Липы и Гавани Песочницы, они стали заходить в небольшой сквер напротив института. Здесь лежали нетронутые снежные поля, и Антон, чувствуя себя слегка глупо, бросал в дальний угол палку, а Белый носился за ней, взрывая снежные фонтаны, проваливаясь по брюхо в сугробы и возвращаясь с заиндевевшей мордой и победно торчащим хвостом. Антон стоял, курил, наблюдал и улыбался. Эта улыбка, редкая гостья на его лице в прошлой жизни, теперь появлялась сама собой, без его ведома.

Но кульминацией дня, его священным полуднем и вечерней пасхой, была остановка. Наука расставаний и возвращений была освоена Белым в совершенстве. Он понял алгоритм:

1. Утренний автобус забирает Человека.

2. Нужно проводить его взглядом, лечь под скамейку (зимой там было меньше ветра) и ждать.

3. День наполнен событиями: тётя Люда даст сухарик, дворник дядя Вася иногда поделится куском чёрного хлеба, дети погладят, другие собаки, идущие на поводках, обменяются взглядами.

4. Но главное – нельзя уходить. Потому что Человек вернётся на том же синем автобусе.

5. Когда синий автобус появляется вдалеке, сердце начинает биться чаще. Когда он подъезжает и шипит дверьми, нужно встать.

6. Дверь откроется, и если среди выходящих людей будет Его Запах – мир взрывается. Дозволено прыгать, визжать, крутиться. Это правило.

7. Получив похвалу и потрепывание по загривку, идти домой, чувствуя себя победителем, выполнившим самую важную работу на свете.

Антон, со своей стороны, тоже втянулся в ритуал. Утреннее «Сиди тут, я вернусь» и вечернее «Всё, я дома, командир» стали не просто словами. Это были пароли, клятвы. Он ловил себя на том, что в течение дня, над чертежом или во время совещания, его мысли возвращались к пушистому часовому под скамейкой. «Не холодно ли ему? Не скучно? Не забрали ли дворники?» Эта постоянная, лёгкая фоновая тревога была новым чувством. Она не тяготила. Она напоминала: ты не один. О тебе есть кому беспокоиться. И ты беспокоишься о ком-то. Это было щемяще и прекрасно.

Однажды в середине декабря случился инцидент, впервые проверивший их связь на прочность. На работе у Антона задержалось важное совещание. Часы показывали уже семь вечера, а он всё сидел в кабинете, нервно поглядывая на телефон. Он представил себе тёмную остановку, одинокую фигуру под фонарём, и его сердце сжалось от такого чёткого, почти физического образа. Он не выдержал, извинился и выбежал из кабинета, летел на такси, сердце колотилось, как у мальчишки.

Подъезжая к «Институтской», он высунулся из окна. Остановка была пуста. Ледяной ужас пронзил его. «Забрали! Украли! Увёл собачников! Или… или он меня не дождался?» Он бросил деньги водителю и выскочил на снег.

– Белый! Белый! – его голос, грубый от волнения, разносился по пустынному вечернему переулку.

И тут из-под скамейки, из глубокой тени, выплыло белое привидение. Белый шёл не бегом, а медленно, нерешительно. Он не вилял хвостом. Он подошёл, ткнулся носом в его колено, глубоко, до дрожи вздохнул и тихо, жалобно взвизгнул. В этом звуке было всё: и страх, и упрёк, и бесконечное облегчение.

– Прости, командир, прости, – бормотал Антон, приседая и обнимая собаку, зарывая лицо в холодную шерсть. – Работа, понимаешь? Чёртова работа. Я больше не буду. Не буду.

Он чувствовал, как дрожит собачье тело. Не от холода – от стресса. Антон вытер ему снег с бровей, с усов. «Он ждал. Он всё ещё ждал». Эта мысль переполнила его такой нежностью и таким чувством вины, что он готов был простоять так всю ночь.

С тех пор Антон поставил железное правило: ни одна сверхурочная работа, ни одно совещание не стоят этого взгляда, полного тревожного вопроса. Он стал уходить ровно в пять, чтобы к шести быть на остановке. Мир за стенами института мог рухнуть, но синий автобус №17 в 18:10 отъезжал от института с ним в салоне. Это был закон.

А Белый, казалось, сделал выводы из того вечернего инцидента. Он стал слушать не только носом и глазами, но и, как казалось Антону, внутренними часами. Если автобус опаздывал на пять-десять минут, Белый не проявлял беспокойства. Он просто ждал, чуть более сосредоточенно. Но если время ожидания переваливало за критическую отметку (Антон эмпирически вычислил её – около двадцати минут), Белый начинал нервничать: вставал, ходил взад-вперёд под скамейкой, прислушивался. Он выучил расписание. Он знал, что между синим автобусом и следующим синим автобусом должно пройти определённое количество других машин, людей, событий. И если цикл нарушался, его мир давал трещину.

Именно в эти дни Антон начал замечать странные взгляды. Сначала соседки на лавочке: «Антон Петрович, да он у вас как человек! Сидит, ждёт, как часовой». Потом коллеги: «Опять к своему караулу спешишь?» В этих словах была добродушная усмешка, но Антон улавливал и лёгкое недоумение. Мир взрослых, деловых людей не понимал такой абсолютной, животной преданности. Это списывали на чудачество, на сентиментальность старого холостяка.