Читать книгу Неоспоримое алиби. Когда правда страшнее лжи - - Страница 2

Дождь стучал по узкому карнизу окна частым, нервным барабанным боем, словно торопил, не давая передышки. Павел Сомов, стоя у этого самого окна в своем кабинете на шестом этаже, смотрел не на раскинувшийся внизу осенний московский пейзаж, а на собственное отражение, расплывчатое в мутных потоках воды. Тридцать семь лет, прямая осанка, еще сохранившаяся от армейской закалки, короткая стрижка, темный, строгий костюм. В отражении он видел адвоката. Внутри же ощущал лишь тяжелую, липкую усталость, знакомую каждому, кто слишком долго смотрит в бездну человеческих поступков.

Дело, которое лежало развернутым на его массивном дубовом столе, пахло не просто преступлением. Оно пахло тоской, бедностью и какой-то обреченной обыденностью. Убийство. Анна Семеновна Крылова, 78 лет, пенсионерка, бывший библиотекарь. Зарезана у себя в квартире на первом этаже дома в Чертанове. Орудие – кухонный нож с деревянной ручкой, свой же. Кражи ценностей не было, если не считать старинной иконы-складня, которую, впрочем, так и не нашли и которая, по словам соседей, могла и не существовать вовсе. Дело, которое любая прокуратура сочла бы «бытовухой», шитым белыми нитками, идеальным для плановой отчетности. Идеальным подозреваемым в нем был ее сосед, Артем Игоревич Зайцев, тридцать два года, библиотекарь в той же районной библиотеке, где когда-то работала покойная. Тихий, замкнутый, без семьи. Отпечатки его пальцев на внутренней ручке двери. Свидетель, который видел его выходящим из подъезда примерно в расчетное время. И пропавшая, а затем чудесно найденная у него кошка старушки, Белка.

Павел с силой провел ладонью по лицу, отгоняя усталость. Фирма «Сомов и партнеры» редко брала такие дела. Они специализировались на защите бизнес-интересов, на сложных гражданских процессах, иногда – на громких, но «чистых» уголовных делах, где клиент был очевидно ложно обвинен коррумпированными конкурентами. Это было другое. Это была грязь и безысходность. Его старший партнер и отец, Александр Николаевич, отставной полковник юстиции, прямо сказал: «Павел, это не наш профиль. Тебя там засосет. Передай дело коллеге из юридической клиники, пусть набивает руку». Но что-то в короткой справке на Артема Зайцева зацепило Павла. Не логикой, а ее отсутствием. Слишком гладко. Слишком… удобно.

Звонок внутреннего телефона разорвал тишину.

– Павел Александрович, вам из СИЗО-3, – голос секретарши, Валентины Петровны, звучал как всегда бесстрастно. – Подтверждают встречу на завтра, в девять утра. И майор Громов из следственного отдела просил перезвонить.

– Спасибо, Валентина Петровна. Громову я позвоню позже.

Он положил трубку. Майор Громов. Еще один персонаж в этой пьесе. Уверенный в себе следователь, для которого жизнь – это статистика, а люди – цифры в отчете. Павел встречался с ним пару раз на предыдущих делах. Профессионал, но того сорта, что видит лес, но не замечает деревьев, а уж тем более – сучков на них.

На следующий день путь в СИЗО-3 был долгим и унылым. Серое осеннее небо давило на город. Маршрутка, потом пешком через промзону, где ветер гонял по асфальту обрывки газет и пластиковые пакеты. Само здание из серого бетона возвышалось за высоким забором с колючей проволокой, мрачным и непроницаемым. Процедура пропуска была отлажена до автоматизма: документы, проверка, металлоискатель, хлопающая железная дверь, коридоры, пахнущие дезинфекцией, сыростью и страхом.

В комнате для свиданий адвокатов с подзащитными было холодно. Стеллажи с документами, два стула по разные стороны стола, прикрученного к полу, решетка на единственном окне. Павел расстелил на столе чистый блокнот, положил рядом диктофон. Он всегда начинал с чистого листа.

Дверь открылась с глухим лязгом. Конвоир ввел человека в застиранном синем халате. Павел взглянул и почувствовал, как внутри что-то екнуло.

Артем Зайцев был не просто бледен. Его бледность была мертвенной, восковой, подчеркнутая темными, почти фиолетовыми кругами под глазами. Он был худощав, сутулился, словно стараясь стать еще меньше, незаметнее. Волосы, темно-русые, видимо когда-то аккуратно подстриженные, теперь висели неуклюжими прядями. Но главное – глаза. Большие, светло-серые, они метнулись по комнате, как глаза пойманной птицы, и наконец остановились на Павле. В них был не просто страх. Была паника, граничащая с отчаянием, и в то же время – какая-то пугающая пустота, будто человек уже частично отключился от реальности, уйдя глубоко внутрь себя.

Он молча сел на стул, движения его были скованными, механическими. Конвоир вышел, дверь закрылась. Остались они вдвоем в ледяной тишине комнаты.

– Артем Игоревич? – тихо начал Павел. – Меня зовут Павел Александрович Сомов. Я ваш государственный защитник. Пока что. Мы можем поговорить?

Мужчина кивнул, почти не двигая головой. Губы его были сухими, потрескавшимися.

– Вы… вы адвокат? – голос был тихим, сиплым, словно давно не использовавшимся.

– Да. Я ознакомился с материалами дела. Мне нужно услышать вашу версию. С самого начала. Все, как было.

Артем опустил голову, уставился на свои руки, сцепленные на столе. Костлявые пальцы с белыми от напряжения суставами.

– Я не виноват, – прошептал он. Это не было заявлением. Это было констатацией факта, произнесенной в пустоту. – Я ее не убивал. Я не мог.

– Расскажите мне про тот день, Артем Игоревич. Про шестое октября.

Артем замолчал на долгие секунды. Павел ждал, не подгоняя. Опыт подсказывал: первые слова, первая версия – часто самая важная.

– Она… Анна Семеновна была доброй, – начал он наконец, все так же глядя на руки. – Одинокая. Я помогал ей. Носил продукты из магазина, когда сам ходил. Она плохо ходила. В тот день… в тот день я заходил утром. У нее кран капал на кухне. Я починил. Поменял прокладку. У меня руки… я немного разбираюсь. Мы выпили чаю. Потом я ушел. На работу. В библиотеку.

– А вечером?

Артем вздрогнул, словно от удара.

– Вечером я вернулся домой. Примерно в семь. У меня была смена до шести. Я поужинал. Смотрел… смотрел трансляцию. Концерт.

– Какой концерт? – уточнил Павел, делая пометки.

– В честь… в честь Дня народного единства. Репетицию показывали. По федеральному каналу. Потом я читал. И лег спать.

– Вы слышали что-то из квартиры Анны Семеновны? Шум, крики?

– Нет. Ничего. Стены толстые… Я вообще тишину люблю.

– Когда вы узнали, что случилось?

На лице Артема появилось что-то вроде муки.

– На следующий день. Утром. Приехала «скорая», милиция… под окнами шум. Я вышел на лестничную клетку. Дверь в ее квартиру была открыта. Я… я заглянул. Там люди в форме. И она… – он сглотнул, гортань дернулась. – Она лежала в прихожей. Вроде бы. Я мельком увидел. Потом меня оттолкнули. А потом… потом пришли ко мне. Стали спрашивать. Потом обыск. И нашли… Белку. Ее кошку. Она у меня на балконе сидела, дрожала. Я не знаю, как она забежала. Балкон у меня не застеклен, она с улицы могла запрыгнуть с дерева… Я хотел ее потом отнести, вернуть… но не успел.

Павел внимательно слушал. История была простой, даже примитивной. И от этого – уязвимой.

– Следователь говорит, у вас был конфликт с Анной Семеновной. Из-за того, что она жаловалась на ваш шум ночью.

– Это неправда! – впервые голос Артема сорвался, в нем прозвучали нотки чего-то похожего на гнев, быстро угасшие. – Никогда я не шумел. Она… она однажды вежливо попросила не стучать молотком поздно, я полку чинил. Я извинился и больше не делал. Никаких конфликтов не было. Мы… мы даже книги иногда обсуждали. Она любила историческую литературу, про войну особенно…

Павел кивнул. Это совпадало с его ощущением: два тихих, одиноких человека, библиотекаря, нашедших друг в друге подобие общения.

– Артем Игоревич, отпечатки ваших пальцев на ручке двери. Следователь трактует это как то, что вы выходили от нее вечером, уже после убийства.

– Я к ней в тот день заходил только утром! – снова всплеск отчаяния. – И дверь я закрывал… изнутри. Она меня проводила. Я мог дотронуться до ручки с внутренней стороны, когда выходил. Утром! А они говорят, отпечатки снаружи… Я не знаю. Не помню.

Тут была неувязка. Павел отметил это про себя. В протоколе осмотра было четко указано: отпечатки на внешней стороне ручки входной двери. Если Артем выходил последним и закрывал дверь изнутри, его отпечатки должны были остаться внутри. Значит, он либо вернулся и дотронулся до ручки снаружи позже, либо… либо кто-то перенес эти отпечатки. Второе было из области фантастики, первое – говорило против него.

– Свидетель, ваш сосед с третьего этажа, Кравцов, утверждает, что видел вас на лестничной клетке около девяти вечера.

– Не может быть! – Артем тряхнул головой, и в его глазах вспыхнул настоящий, животный страх. – Я был дома! Я никуда не выходил! Он старый, он очки не носит, он мог ошибиться! Он меня с кем-то спутал!

Павел наблюдал за ним. Паника была искренней. Слишком искренней? Или это была паника виновного, понимающего, что сеть сжимается?

– Артем Игоревич, – Павел говорил медленно, подбирая слова. – Чтобы я мог вам помочь, мне нужна абсолютная правда. Вся. Даже то, что кажется вам незначительным или компрометирующим. Если была ссора, если было что-то… это лучше рассказать мне сейчас, чем чтобы это вскрылось на суде.

Артем поднял на него свои огромные, несчастные глаза.

– Я все сказал. Правду. Я не виноват. Я помогал старушке. И теперь я здесь. – Его голос снова стал монотонным, бесцветным. – Они все уже решили. Мне говорил следователь… Громов. Он сказал, что дело простое, что я зря отпираюсь, что мне светит двенадцать лет. За хорошее поведение – восемь. Восемь лет… – Он замолк, снова уставившись в стол.

Павел почувствовал знакомое, острое чувство – смесь жалости и профессионального азарта. Перед ним был либо гениальный актер, либо действительно загнанный в угол невинный человек. И улики, все эти отпечатки, свидетель, кошка – они были как будто специально подобраны, чтобы создать видимость очевидности. Но в этой очевидности не хватало души, не хватало настоящего мотива. Бытовой конфликт? Слишком шатко. Ограбление? Ничего не взято. Что-то еще? Павел интуитивно чувствовал, что за этим фасадом кроется что-то другое.

– Хорошо, – сказал он, закрывая блокнот. – Я буду вашим защитником. Я добьюсь, чтобы вас перевели под домашний арест, пока идет следствие. Это будет непросто, но попытаемся. Мне нужно будет ваше письменное согласие на мою защиту и доверенность на ведение дела. А также – я буду задавать вам много вопросов, иногда одни и те же. Вы должны быть к этому готовы.

Артем кивнул, словно не веря своим ушам.

– Вы… вы мне верите? – спросил он так тихо, что Павел едва расслышал.

Павел посмотрел ему прямо в глаза.

– Я верю в то, что каждый имеет право на защиту. И в то, что следствие должно доказать вину, а не вы – невиновность. Моя задача – проверить каждую улику, каждое показание. Если вы говорите правду, у нас есть шанс.

Он не сказал«я верю вам». Он не мог себе этого позволить. Адвокат не должен верить или не верить. Он должен работать.

Он достал из портфеля необходимые документы, объяснил, где поставить подписи. Рука Артема дрожала, буквы вышли корявыми. Когда формальности были улажены, Павел собрал вещи.

– Меня вызовут на допрос? – спросил Артем, и в его голосе снова прозвучал страх.

– Да. И я буду там с вами. Ничего не подписывайте без меня, ни на какие вопросы следователя не отвечайте в мое отсутствие. Понятно?

– Понятно.

– Держитесь, Артем Игоревич. Это только начало.

Павел нажал кнопку вызова конвоира.

Когда дверь закрылась за ссутулившейся фигурой в синем халате, Павел еще минуту сидел в тишине. Запах страха, казалось, въелся в стены этой комнаты. Он открыл блокнот и крупными буквами написал на чистой странице: «КЛИЕНТ: АРТЕМ ЗАЙЦЕВ». Ниже пометил: «Впечатление: либо невинен и в панике, либо очень хороший лжец. Улики поверхностны. Мотив? Проверить прошлое Зайцева и Крыловой. Кошка? Отпечатки? Свидетель Кравцов».

Он вышел из СИЗО, и первый же глоток холодного осеннего воздуха, пахнущего дымом и прелыми листьями, показался ему глотком свободы. Павел представил, каково это – не видеть неба месяцами, будучи запертым в каменной коробке по надуманному, как ему начинало казаться, обвинению. В его груди что-то жесткое и решительное затвердело. Он достал телефон, набрал номер детектива, с которым иногда сотрудничал.

– Игорь, привет. Мне нужна справка на одного человека. Подробно. И еще на одну, покойную. Да, срочно. Деньги переведу. Жду информацию.

Садясь в такси, он еще раз мысленно проговорил версию Артема. Она была хлипкой. Но само следствие было пока что еще хлипче. У них был свидетель с плохим зрением, отпечатки, которые можно было оставить в любое время, и кошка. Для осуждения человека на долгие годы – смешно. Но Павел знал российскую судебную машину. Часто и этого бывало достаточно. Особенно, если никто не будет копать глубже.

Он посмотрел в окно на мелькающие серые дома. Где-то там, в одном из них, жила старушка, которая любила книги о войне и которой больше не было. Где-то там был человек, возможно, настоящий убийца. А в камере СИЗО сидел тихий библиотекарь, чья жизнь висела на волоске. И теперь Павел Сомов, адвокат, впутал себя в эту историю. Он еще не знал, что это начало пути, на котором каждое его действие, каждая найденная им нестыковка будут оборачиваться новой, более веской уликой против его клиента. Он не знал, что справедливость, за которую он так яростно будет бороться, обернется к нему самым страшным своим лицом.

Пока он знал только одно: дело пахнет неправдой. И он должен был докопаться до сути. Хотя бы для того, чтобы завтра, глядя в зеркало, видеть в своем отражении не просто адвоката, а человека, который не струсил перед системой. Это было его принципом. Его крестом. И, как он узнает позже, его роковой ошибкой.

Такси остановилось у его офиса. Дождь перестал, но небо не прояснилось, затянутое сплошной серой пеленой. Предгрозовое затишье, подумал Павел. Настоящая гроза была впереди.