Читать книгу Сладкое и горькое. Сборник статей и эссе - - Страница 4

Я считаю, что существует два вида прозы; условно назовём один – роман, а другой – сочинение. Качество прозы как романа вообще не связано с так называемым слогом – тем, что в просторечии зовётся «хорошим» или «плохим» письмом. То, что именуют «хорошим слогом», часто заключается в том, что там, где следует писать «право», в угоду звучанию слов пишут «лево», – таким вещам в романе не место.

В японской литературе, находящейся под влиянием китайской классической прозы, этот порок весьма распространён. Проза как роман определяется методом, подходом, глубиной наблюдения за человеком и тому подобным, и вместе с этим должна оцениваться независимо от того, насколько слог внешне отточен или гармоничен, это не влияет на изначальную ценность романа как такового. Вместо того чтобы шлифовать внешнюю форму слога, ей надлежит быть такой, чтобы безжалостно «выплёскивать» на страницы то, что должно быть написано.

В февральском номере «Фудзин корон», если не ошибаюсь, я читал, как госпожа Сасаки Фуса (1897—1949, японская писательница – прим. ред) в своей статье о романах Голсуорси писала, говоря о «да» и «нет» человека, что за ними стоит сотня сложностей, есть тень и изнанка, и утверждала, что наиболее точно выразить эти трудные нюансы способен именно Голсуорси; когда же позднее я читал романы этого автора, я осознал, насколько это утверждение верно, и восхитился. Однако с тем, что именно поэтому романы Голсуорси являются шедеврами, я не вполне согласен. Я говорил, что глубина наблюдений автора, его подход и прочее определяют ценность прозы как романа, но, думается, даже если отдельные наблюдения точны, общая ценность романа – это нечто иное. Я считаю, что роман – это лекарство и игрушка, с которыми человек играет, сопротивляясь или покоряясь своей неисцелимой, вечной «судьбе» (перед лицом вечной судьбы и сопротивление, и покорность суть одно). Лоно романа лежит в глубинах судьбы, насквозь пронзённой извечными комедиями и трагедиями, которые мы не в силах изменить.

Есть смех, смеяться которым не хочется, есть слёзы, плакать которыми не хочется. Разве в причудливом человеческом мире даже смерть не может стать радостью? Даже то, чего ты не знаешь, по случайности можешь оказаться тем, что знаешь, и даже прекрасно зная, можешь чего-то и не ведать. Роман рождается из безбрежного и безграничного утверждения, обращённого к этой печальной блуждающей планете, управляемой столь причудливым движением, к человеку-судьбе, и одновременно завершается безбрежным и безграничным волнением, вмещающим в себя все противоречия, закономерности и хаос человека-судьбы. Я верю, что роман – это книга волнения. Я считаю, что роман должен начинаться с глубокого прозрения и завершаться великим волнением. Роман – это не то, о чём следует судить по одному меткому описанию, по одному удачному эпизоду. В то же время, произведение, в котором каждая строчка блистает выдающимися прозрениями, но в целом не оставляет глубокого впечатления, не может быть названо шедевром.

Шекспир, Гоголь, Гёте, Бальзак, Стендаль, Достоевский, Чехов, По – любимых мною писателей немало. Но в последнее время я читаю в основном Достоевского и Бальзака. Недавно я прочёл «Кузину Бетту» Бальзака и был восхищён до слёз головокружительным развитием действия, теми поступками, которые скупая старая дева, ставшая рабой любви, совершает один за другим. Персонажи, раскинутые, как сеть, выявляются благодаря дьявольской проницательности и пускаются в пляс, более реальный, чем сама реальность, пронизывая ячейки этой сети. В романе я не люблю объяснений. Я считаю, что поступок – это всегда неумолимый факт, и именно в цепи от поступка к поступку проявляется подлинный облик персонажа.

В человеческом сердце сокрыта бесконечная возможность. Человек всегда совершает один поступок из бесчисленного множества, и любое объяснение этого неизбежно потребует в чём-то подтасовки. Я не думаю, что это вообще можно до конца объяснить. Более того, я полагаю, что способности человека, отягощённого этой непостижимой судьбой, позволяют ему в конечном счёте коснуться самых глубин лишь через намёк, то есть через чувствование, тогда как объяснение – это занятие куда более низменное и лишённое аромата. Оружием, которое следует считать золотым правилом искусства, является именно то, как искусно намекнуть; разве не следует, тщательно просчитав все способности читателя – и чувства, и разум, – и определив, что если написать так, то он наверняка почувствует именно это, – создавать описания с широкой амплитудой колебаний?

В общем, не бывает так, что человек с такими-то и секими чертами характера поступит так-то и так-то. Даже если дать одному и тому же субъекту одни и те же условия, нельзя сказать, что по случайному стечению обстоятельств он не совершит противоположного поступка. Соответственно, разве не следует, чтобы в наших романах окончательное суждение о том, что же это за тип, выносилось лишь в конце книги, на основе совершённых им поступков?

Когда читаешь романы Бальзака и Достоевского, поражаешься тому, как персонажи совершают свои поступки поистине точно и из такой глубины, столь укоренённой, что кажется ещё более истинной, чем сама истина. В них нет той мелочности, что видна у Голсуорси, но поскольку роман исходит из побуждений более масштабных, нежели мелочность, думается, неизбежно, что всё действие движется грубо и крупными мазками. И именно поэтому, вероятно, и создаются романы с большой структурой, оставляющие глубокое впечатление. Правда, персонажи Достоевского порой становятся ужасно абстрактными. Они начинают бродить в области философии. Из-за этого мельтешение без плоти и крови людей режет глаз, но нельзя отрицать, что есть и достаточно поразительных достоинств, с лихвой восполняющих этот недостаток. К тому же, эти двое вовсе не скупятся на действия. Вообще, мне кажется, что в японской литературе реализм понимается чрезвычайно узко. В конце концов, ошибочно рассматривать фантазию как нечто противопоставленное реальности. Поскольку сам человек и есть реальность, разве может фантазия, рождённая этим самым человеком, не быть реальной? Фантазия неосуществима, но разве в нашей жизни, жизни лицедеев весёлой комедии, фантазия как таковая не обладает незыблемой реальностью?

Поскольку в одном действии одновременно заложено бесчисленное множество других поступков, особенно для японцев, склонных вести замкнутую жизнь, реальность поступков, которые можно было бы совершить, очень велика. В «правде романа» вполне возможно выразить скачок от поступков АБВГ к поступкам А'Б'В'Г, и более того, зачастую это позволяет выразить мысль яснее, острее и точнее. Однако, возможно, из-за того, что в японской литературе реализм понимается чрезвычайно узко, «правда романа» оказывается сильно ограниченной. Словно бы скупятся на действия персонажей. У Бальзака и Достоевского этого нет. Их персонажи в скачке от А'Б'В и даже до АБВ извиваются без остатка, обладая большей, нежели в реальности, истинностью. Меня это несказанно восхищает и вдохновляет. Они не занимаются таким бесталанным делом, как описание своей жизни как она есть. Их искусство заключено в художественной правде, ушедшей дальше реальности. В то же время, взгляните на их пронзающий, как бы выскабливающий взор, от которого, должно быть, и дьявол пришёл бы в замешательство. Вырастить в голове одного-единственного персонажа – уже величайший труд, но какое же разнообразие персонажей у Бальзака! Какая глубина!

Я говорил, что роман по своей природе должен «выплёскиваться» на страницы, но чтобы иметь столько знаний, чтобы выплёскивать, требуется изрядная учёность. Когда читаешь Бальзака и Достоевского, порой поражаешься тому, как они, выплёскивая на страницы это разнообразие из той глубокой основы во всех направлениях и без остатка. Меня потрясает драгоценная дьявольская теплота, рождающаяся из полного утверждения жизни, из креста человеческой печали.

25 сентября 1933