Читать книгу Тёмное внимание - - Страница 3

После собрания Юн не пошла домой.

Она вернулась в лабораторию – в ту же комнату, где провела сто часов неделю назад, где впервые увидела аномалию, где мир перевернулся. Терминалы ждали её, мерцая синим светом. Данные ждали – терпеливые, безразличные к тому, что она о них думала.

Ноль целых ноль два процента в год.

Число крутилось в голове, как осколок стекла – маленькое, острое, невозможное игнорировать. Такое незначительное число. Такое смертельное число.

Юн села за терминал. Открыла архивные данные – не те, что уже анализировала, а более старые. Записи предшественников «Призмы», проекты пятидесятых и шестидесятых годов, первые попытки картографировать тёмную материю. Данные были грубыми, с большими погрешностями, но они существовали. Пятьдесят лет наблюдений. Может быть, этого хватит, чтобы увидеть картину целиком.

Она начала писать алгоритм.

Три часа спустя картина стала яснее. И страшнее.

Тренд был не новым. Он начался не сорок лет назад, когда «Призма» начала работу, – он начался раньше. Данные пятидесятых годов показывали ту же тенденцию, просто с большей погрешностью. Если экстраполировать назад…

Юн построила график. Линия уходила в прошлое – за пределы наблюдений, в область чистых предположений. Но если тренд был стабильным – а все данные указывали, что да, – то падение началось примерно сто пятьдесят лет назад.

Середина двадцать первого века. Эпоха климатических войн, массовых миграций, первых попыток колонизации космоса.

Что произошло тогда? Что изменилось?

Юн не знала. Она была историком не больше, чем поэтом. Но вопрос засел в голове, как заноза.

Она переключилась на будущее.

Экстраполяция, которую она показала команде, была упрощённой – линейной, предполагающей постоянную скорость падения. Но что если скорость менялась? Что если падение ускорялось – или замедлялось?

Юн написала новый алгоритм. Более сложный, учитывающий возможные нелинейности. Запустила расчёт.

Результаты появились через двадцать минут.

Три сценария.

Оптимистичный: падение замедляется. Критический порог – через восемьсот лет. Времени больше, но ненамного.

Базовый: падение линейное. Критический порог – через шестьсот лет. То, что она уже знала.

Пессимистичный: падение ускоряется. Критический порог – через четыреста лет.

Юн смотрела на три линии, расходящиеся веером. Три будущих. Три варианта конца.

Ни один из них не включал вариант «всё будет хорошо».

К рассвету – если можно называть рассветом момент, когда лампы в коридоре переключались на дневной режим – Юн закончила детальный анализ.

Отчёт получился на восемьдесят страниц. Данные, графики, уравнения, выводы. Всё, что она знала о падении внимания, – сжатое в документ, который изменит историю человечества.

Если его прочитают.

Если поверят.

Юн откинулась в кресле. Тело ныло – она снова не спала всю ночь, снова забыла о еде, снова игнорировала всё, кроме работы. Плохая привычка. Привычка, которая однажды её убьёт.

Хотя, если верить данным, убьёт её не это.

Она посмотрела на экран. На кнопку «Отправить», которая ждала под списком получателей. Генеральный секретарь Земного Союза. Совет Безопасности. Главы космических агентств.

Люди, которые принимают решения. Люди, которые могут что-то сделать.

Если захотят. Если смогут.

Юн положила палец на кнопку. Помедлила.

Что произойдёт, когда она нажмёт? Паника? Отрицание? Попытки засекретить информацию?

Или – хуже – ничего?

Политики славились способностью игнорировать проблемы, которые случатся не при их жизни. Шестьсот лет – это двадцать поколений. Кого волнует, что будет через двадцать поколений?

Всех, подумала Юн. Всех, у кого есть дети. Или внуки. Или просто – совесть.

Она нажала кнопку.

Сообщение ушло.

Ответ пришёл через четыре часа.

Юн не ждала его так быстро – бюрократия Земного Союза славилась медлительностью. Но, видимо, слова «катастрофа планетарного масштаба» в теме письма сработали.

«Доктор Ли. Ваш отчёт получен и передан на рассмотрение Совету Безопасности. Генеральный секретарь Чен Вэй просит вас прибыть в Женеву для личного представления данных. Экстренное заседание назначено на 14:00 по среднеевропейскому времени, послезавтра. Транспорт будет организован. Подтвердите получение».

Юн перечитала сообщение дважды. Экстренное заседание. Личное представление. Транспорт.

Они отнеслись серьёзно.

Или, по крайней мере, достаточно серьёзно, чтобы выслушать.

Она отправила подтверждение. Потом встала из-за терминала, потянулась – позвоночник хрустнул в нескольких местах – и пошла к двери.

Нужно было собраться. Нужно было подготовить презентацию. Нужно было…

Она остановилась на пороге.

Нужно было позвонить матери.

Связь с лунной базой Шэньчжоу работала с задержкой в полторы секунды – расстояние до другой стороны Луны, плюс ретрансляторы, плюс обработка сигнала. Юн привыкла к этим паузам за десятилетия; они стали частью ритма разговоров, как вдохи между фразами.

Лицо матери появилось на экране – знакомое, родное, постаревшее. Восемьдесят семь лет. Медицина могла продлить жизнь до ста восьмидесяти, но годы всё равно оставляли следы: глубокие морщины вокруг глаз, седые волосы, собранные в небрежный пучок, руки с выступающими венами.

– Юн! – Мать улыбнулась, и морщины превратились в лучики вокруг глаз. – Какой приятный сюрприз. Ты редко звонишь.

Упрёк, спрятанный в ласковые слова. Юн приняла его молча – заслужила.

– Привет, мама. Как ты?

– Хорошо, хорошо. – Мать махнула рукой – жест, который Юн помнила с детства. – Возилась в саду весь день. Томаты наконец дали плоды, представляешь? Три года я с ними билась, три года они отказывались расти в этом проклятом грунте, а теперь – смотри!

Она повернула камеру, показывая куполовидную оранжерею за спиной. Ряды растений под искусственным светом, среди них – кусты с красными пятнами спелых помидоров.

– Красиво, – сказала Юн. И это было правдой – было что-то трогательное в этих растениях, выросших на Луне, в четырехстах тысячах километров от родной почвы.

– Красиво, – согласилась мать. – Но ты звонишь не чтобы смотреть на мои томаты. Что случилось?

Пауза. Полторы секунды задержки – и ещё несколько, пока Юн подбирала слова.

– Ничего, – сказала она наконец. – Просто… захотелось услышать твой голос.

Мать смотрела на неё через экран. Те же глаза, что у Юн – тёмные, внимательные, видящие больше, чем хотелось бы.

– Юн Ли. – Голос стал серьёзнее. – Я родила тебя, я вырастила тебя, я знаю тебя пятьдесят шесть лет. Ты никогда не звонишь просто так. Что случилось?

Юн молчала. Что сказать? «Мама, я обнаружила, что на Вселенную смотрят извне, и те, кто смотрит, теряют к нам интерес»? «Мама, через шестьсот лет человечество погибнет, если мы ничего не сделаем»? «Мама, я лечу на Землю, чтобы рассказать это политикам, и я не знаю, поверят ли они»?

– Работа, – сказала она. – Много работы. Сложной работы.

– Ты всегда много работаешь. – Мать покачала головой. – Слишком много. Ты когда последний раз отдыхала? Когда последний раз ела нормальную еду, а не эти ваши пайки?

– Мама…

– Не «мама» мне! – Голос стал строже, но в глазах мелькнула улыбка. – Я серьёзно. Ты выглядишь ужасно. Бледная, осунувшаяся. Под глазами круги. Ты спишь вообще?

– Сплю. – Юн чуть не добавила «иногда», но вовремя остановилась.

– Врёшь. – Мать вздохнула. – Ты всегда была такой. Даже маленькой – если что-то тебя интересовало, ты забывала обо всём остальном. Помнишь, как ты в семь лет три дня не выходила из комнаты, потому что пыталась понять, как работает телескоп?

Юн помнила. Смутно, как помнят вещи из далёкого детства, но помнила.

– Я приехала с едой, – продолжала мать. – Ты даже не заметила. Сидела с этим телескопом, разобранным на части, и бормотала что-то о линзах и фокусных расстояниях. Семь лет! – Она рассмеялась – тихо, с любовью. – Я тогда поняла, что потеряла тебя. Что ты будешь принадлежать звёздам, а не мне.

– Мама… – Юн почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не холод – другое. Теплее. Больнее.

– Всё хорошо, дочка. – Мать снова улыбнулась. – Я не жалуюсь. Я горжусь тобой. Всегда гордилась. Просто… береги себя, ладно? Звёзды никуда не денутся. А ты у меня одна.

Юн смотрела на экран – на лицо матери, на морщины, на седые волосы. Думала о том, что через шестьсот лет не будет ни томатов, ни куполов, ни матерей. Ни детей, которые разбирают телескопы. Ни звёзд, которые можно изучать.

– Я буду беречь себя, – сказала она. Голос не дрогнул – она контролировала его, как контролировала всё остальное. – Обещаю.

– Хорошо. – Мать кивнула. – А теперь расскажи мне, что тебя беспокоит. Я вижу, что что-то не так. Не нужно деталей – просто скажи, что всё будет хорошо.

Пауза. Долгая, мучительная.

– Всё будет хорошо, – сказала Юн.

Ложь. Первая ложь, которую она сказала матери за всю жизнь. Она чувствовала её вкус – горький, неправильный.

– Вот и славно. – Мать, похоже, поверила. Или сделала вид, что поверила. – Позвони мне, когда закончишь с работой. Расскажешь, над чем трудилась.

– Обязательно.

– И поешь что-нибудь!

– Поем.

– Люблю тебя, Юн.

– Я тоже тебя люблю, мама.

Экран погас. Юн осталась одна – в тишине кабинета, с тяжестью в груди, которая не имела ничего общего с физикой.

Она сидела неподвижно несколько минут. Потом встала и пошла собираться.

Женева ждала.

Транспорт до Земли был быстрым – правительственный челнок, не обычный рейсовый. Шесть часов от лунной орбиты до геостационарной станции, ещё два – до поверхности. Юн провела это время, работая над презентацией.

Восемьдесят страниц отчёта нужно было сжать до двадцати минут выступления. Политики не читали отчёты – они слушали презентации. Короткие фразы, яркие графики, простые выводы. Наука, адаптированная для тех, кто не понимает науку.

Юн ненавидела этот процесс. Ненавидела упрощать, обрезать, жертвовать точностью ради доступности. Но это было необходимо. Если Совет не поймёт – они не поверят. Если не поверят – не будут действовать.

А действовать было нужно. Может быть, не сегодня. Может быть, не в этом году. Но когда-нибудь – обязательно.

Шестьсот лет. Или четыреста, если пессимистичный сценарий верен. Звучит как вечность – но для цивилизации это мгновение. Египетские пирамиды стоят четыре с половиной тысячи лет. Великая Китайская стена – две тысячи. Человечество строило вещи, которые переживали столетия.

Теперь нужно было построить что-то, что переживёт конец.

Если это вообще возможно.

Юн отложила планшет, посмотрела в иллюминатор. Земля висела внизу – голубая, белая, зелёная. Живая. Единственный дом для большинства из одиннадцати миллиардов людей.

Через шестьсот лет этот дом станет ледяным камнем, дрейфующим в межзвёздной пустоте.

Если ничего не изменится.

Челнок снижался над Европой.

Юн смотрела в иллюминатор – на Альпы, белеющие снежными шапками, на синюю ленту Женевского озера, на город, раскинувшийся вдоль берега. Женева. Столица Земного Союза. Место, где принимались решения, влияющие на миллиарды.

Сегодня здесь примут ещё одно.

Или не примут. Юн не питала иллюзий насчёт политиков. Она видела их в работе – на конференциях, на слушаниях по бюджету, на тех редких встречах, когда наука и власть пересекались. Большинство из них заботились о следующих выборах, не о следующих столетиях.

Но, может быть, это будет иначе. Может быть, масштаб угрозы заставит их думать шире. Может быть…

Челнок коснулся посадочной площадки – мягко, почти неощутимо. Юн отстегнула ремни, встала. Тело ныло от долгого сидения; она потянулась, разминая затёкшие мышцы.

За иллюминатором виднелось здание – старое, из серого камня, с колоннами и флагами всех государств Союза. Дворец Наций. Ему было почти четыреста лет – он помнил времена, когда люди ещё не вышли в космос.

Юн собрала вещи – планшет с презентацией, папку с распечатками, очки, которые так и не сняла за всё время полёта. Пошла к выходу.

У трапа её ждал человек в форме – молодой, подтянутый, с эмблемой Союза на плече.

– Доктор Ли? – Он козырнул. – Капитан Андерсон, служба безопасности. Мне поручено сопроводить вас во Дворец.

– Спасибо. – Юн спустилась по трапу, чувствуя, как земная гравитация давит на плечи. Она провела на Луне слишком много лет – каждый раз, возвращаясь на Землю, тело напоминало об этом.

– Заседание начнётся через три часа, – сказал Андерсон, ведя её к ожидающей машине. – Генеральный секретарь просил передать, что перед заседанием хотел бы встретиться с вами лично.

– Лично?

– Да, мэм. У него есть вопросы.

Юн кивнула. Вопросы – это хорошо. Вопросы означали, что он прочитал отчёт. Или хотя бы выводы.

Машина тронулась, скользя по улицам Женевы. За окнами мелькали здания – старые и новые, смешение архитектурных эпох. Люди шли по тротуарам, сидели в кафе, жили своей жизнью. Обычный день. Обычный мир.

Мир, который не подозревал, что приговорён.

Кабинет генерального секретаря располагался на верхнем этаже Дворца – просторный, светлый, с огромными окнами, выходящими на озеро. Мебель была старомодной – деревянный стол, кожаные кресла, книжные шкафы вдоль стен. Дань традиции, не практическая необходимость.

Чен Вэй встал, когда она вошла.

Ему было семьдесят два года – возраст, который в двадцать втором веке считался расцветом сил. Высокий, худощавый, с аккуратной седой бородкой и глазами, которые не пропускали ничего. Политик старой школы – из тех, что умели слушать прежде, чем говорить.

– Доктор Ли. – Он пожал ей руку – крепко, по-деловому. – Благодарю, что прибыли так быстро.

– Это было необходимо.

– Да. – Он указал на кресло напротив своего стола. – Садитесь, пожалуйста. У нас есть около часа до заседания.

Юн села. Положила планшет на колени, папку – на стол. Посмотрела на генерального секретаря.

– Вы прочитали отчёт, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Прочитал. – Чен Вэй тоже сел, сложил руки на столе. – Дважды. И до сих пор надеюсь, что вы ошиблись.

– Я тоже надеялась. Первые трое суток.

– И потом перестали?

– Потом я получила независимые подтверждения от четырёх лабораторий. – Юн открыла папку, вынула распечатки. – Кембридж, Цюрих, Токио, Сидней. Все подтвердили данные.

Чен Вэй взял распечатки, пролистал. Его лицо оставалось непроницаемым – политики умели скрывать эмоции лучше, чем учёные.

– Допустим, вы правы, – сказал он наконец. – Допустим, на Вселенную действительно смотрят извне. Допустим, эти… «Зрители»… теряют к нам интерес. – Он отложил бумаги. – Что мы можем с этим сделать?

– Не знаю.

Чен Вэй поднял бровь.

– Вы привезли мне проблему без решения?

– Я привезла вам факты, – ответила Юн. – Интерпретацию фактов. Прогноз, основанный на данных. Решение – это ваша работа, не моя.

– Моя работа – принимать решения на основе информации. Вы предоставили информацию. Но вы также – эксперт. Что вы думаете?

Юн молчала. Что она думала? За последние две недели она думала о многом – о природе Зрителей, о механизме их внимания, о том, почему оно уходит. Но решений у неё не было.

– Я думаю, – сказала она медленно, – что нам нужно больше данных. Мы не понимаем, почему внимание падает. Не понимаем, чем оно привлекается. Не понимаем, можно ли его вернуть.

– И как получить эти данные?

– Исследования. Экспедиции. – Юн помедлила. – Есть области космоса, где тёмной материи почти нет. Мы называем их «слепыми пятнами». Если там есть следы других цивилизаций – тех, кто был до нас, – они могли оставить информацию.

– Вы предлагаете экспедицию в «слепое пятно»?

– Я предлагаю рассмотреть такую возможность. – Юн подалась вперёд. – Генеральный секретарь, у нас есть шестьсот лет. Может быть, четыреста. Это кажется долгим сроком, но для цивилизации…

– Мгновение. – Чен Вэй кивнул. – Я понимаю. – Он помолчал, глядя на бумаги. – Доктор Ли, вы понимаете, что произойдёт, когда эта информация станет публичной?

– Паника. Хаос. Возможно, социальные потрясения.

– Возможно? – Он чуть улыбнулся – без веселья. – Вы недооцениваете людей. Или переоцениваете.

– Я – физик. Психология масс не моя специальность.

– А моя. – Чен Вэй встал, подошёл к окну. Стоял спиной к Юн, глядя на озеро. – Знаете, что меня беспокоит больше всего? Не сама угроза. Угрозы были всегда – астероиды, пандемии, ядерная война. Человечество научилось жить с угрозами.

– Тогда что?

– Бессмысленность. – Он обернулся. – Мы можем бороться с астероидом – отклонить его, разрушить. Можем бороться с болезнью – разработать вакцину. Но как бороться с… равнодушием? Как заставить кого-то – чего-то – снова обратить на нас внимание?

Юн молчала. Она думала о том же вопросе – с того момента, как впервые поняла, что означают данные.

– Мы не знаем, – сказала она. – Пока не знаем. Но у нас есть время, чтобы узнать.

– Шестьсот лет.

– Да.

Чен Вэй вернулся к столу. Сел напротив неё.

– Хорошо, – сказал он. – Представьте ваши данные Совету. Расскажите им всё – без прикрас, без смягчений. Они должны понять масштаб. – Он помолчал. – А потом мы будем решать, что делать.

– Вы верите мне?

– Я верю данным. – Чен Вэй чуть наклонил голову. – А данные говорят, что вы правы. Или, по крайней мере, что вы можете быть правы. И этого достаточно, чтобы отнестись серьёзно.

Юн кивнула. Встала.

– Благодарю за время, генеральный секретарь.

– Благодарю за честность, доктор Ли. – Он тоже встал. – Это редкое качество. Особенно когда честность приносит плохие новости.

Она вышла из кабинета, унося с собой странное чувство. Не надежду – надежды не было, не на что было надеяться. Но что-то близкое. Может быть – уважение. Чен Вэй не отмахнулся, не проигнорировал, не попытался замять. Он услышал.

Это было начало.

До заседания оставался час.

Юн сидела в комнате ожидания – небольшом помещении рядом с залом Совета, обставленном с той же старомодной роскошью. Кожаные диваны, деревянные панели, картины на стенах. История, застывшая в интерьере.

Она перечитывала презентацию в последний раз. Двадцать слайдов. Двадцать минут. Всё, что нужно было сказать – сжатое до размера, который политики могли переварить.

Планшет завибрировал – входящее сообщение. Юн посмотрела на экран.

От Сяо Мэй.

«Юн. Команда работает. Мюллер закончил теоретическую модель – она подтверждает твою гипотезу. Внимание Зрителей действительно фиксирует квантовые состояния. Без него – декогеренция нарушается. Это объясняет, почему структуры распадаются в слепых пятнах».

Юн читала, и что-то сжималось в груди. Мюллер справился. Модель работала. Ещё одно подтверждение – ещё один кирпич в стене доказательств.

«Есть ещё кое-что», – продолжала Сяо Мэй. – «Ковач нашёл в данных интересную корреляцию. Области, где концентрация внимания растёт, совпадают с областями… «интересных» событий. Войны, катастрофы, но не только. Научные прорывы тоже. Рождения, смерти – статистически значимые. Как будто Зрителей привлекает не что-то конкретное, а… неопределённость. Моменты, когда исход неизвестен».

Юн перечитала последний абзац дважды. Неопределённость. Моменты выбора. Точки бифуркации.

Это имело смысл. Зрители смотрели на Вселенную – как зрители смотрят фильм. Что делает фильм интересным? Неизвестность. Напряжение. Вопрос «что будет дальше».

А что делает фильм скучным? Предсказуемость. Рутина. Отсутствие драмы.

Может быть, человечество стало слишком предсказуемым?

Мысль была странной, почти оскорбительной. Но она объясняла данные. Объясняла, почему падение началось сто пятьдесят лет назад – в эпоху, когда человечество начало стабилизироваться после кризисов двадцать первого века. Объясняла, почему внимание уходило – потому что драма закончилась.

Юн набрала ответ:

«Спасибо. Передай Ковачу – пусть продолжает копать. Это важно. Может быть, самое важное, что у нас есть».

Отправила. Посмотрела на часы – сорок минут до заседания.

Она встала, подошла к окну. За стеклом – Женева, озеро, горы вдали. Мир, который не подозревал, что приговорён. Мир, который жил своей жизнью – предсказуемой, рутинной, скучной.

Может быть, это и было проблемой.

Может быть, решение было в том, чтобы снова стать интересными.

Но как?

Зал Совета Безопасности был огромен.

Полукруг столов, расположенных амфитеатром, обращённых к центральной трибуне. Голографические экраны над каждым местом. Делегаты – двадцать три человека, представлявшие все регионы Земного Союза. Чен Вэй – в центре, на председательском месте.

Юн стояла у трибуны, глядя на лица. Политики, дипломаты, военные – люди власти, привыкшие принимать решения. Некоторых она узнавала по новостям, большинство – нет.

– Уважаемые члены Совета, – начала она. – Благодарю за возможность выступить. То, что я должна вам сказать, изменит всё, что мы знаем о Вселенной.

Она нажала кнопку – первый слайд появился на экранах. Гравитационный вектор, указывающий в пустоту.

– Две недели назад я обнаружила аномалию в данных нашего проекта…

Двадцать минут.

Юн говорила – ровно, чётко, без эмоций. Показывала графики, объясняла уравнения, приводила статистику. Старалась сделать сложное простым, непонятное – понятным.

Лица делегатов менялись по мере её рассказа. Недоумение. Недоверие. Шок. Страх. Она видела эти эмоции – видела, как они сменяли друг друга, как волны прилива.

Когда она закончила – тишина. Долгая, тяжёлая.

Потом – голоса.

– Это невозможно…

– Данные проверены?

– Четыре независимые лаборатории…

– Шестьсот лет – это достаточно времени…

– Недостаточно, если мы не поймём…

Чен Вэй поднял руку. Голоса стихли.

– Доктор Ли, – сказал он. – Вы представили нам данные. Теперь – ваши рекомендации. Что мы можем сделать?

Юн смотрела на него. На человека, который задавал тот же вопрос, что и в кабинете – но теперь при свидетелях.

– Я не политик, – сказала она. – Не военный. Не экономист. Я – физик. Моя работа – понимать Вселенную. Не управлять ею.

– Но вы понимаете проблему лучше, чем кто-либо из нас. Что вы бы сделали?

Юн молчала. Думала о данных, о корреляциях, которые нашёл Ковач. О неопределённости, которая привлекала внимание.

– Я бы искала ответы, – сказала она наконец. – Экспедиция в слепое пятно – область космоса, где внимание полностью ушло. Если там есть следы других цивилизаций – мы можем узнать, что случилось с ними. Как они боролись. Или почему не смогли.

– Экспедиция, – повторил кто-то из делегатов. – Сколько это займёт?

– Ближайшее слепое пятно – в шести месяцах пути. Туда и обратно – год.

– И что мы найдём?

– Не знаю. – Юн пожала плечами – жест, который она редко себе позволяла. – Может быть, ничего. Может быть, ответы. Но если мы не будем искать – мы точно ничего не найдём.

Чен Вэй кивнул. Повернулся к остальным делегатам.

– Думаю, нам есть что обсудить, – сказал он. – Доктор Ли, благодарим вас за информацию. Мы свяжемся с вами, когда примем решение.

Юн кивнула. Собрала планшет, папку с распечатками. Пошла к выходу.

У дверей она остановилась. Обернулась.

Двадцать три человека смотрели на неё – двадцать три лица с одинаковым выражением. Не страх, не гнев, не отчаяние. Что-то другое.

Может быть – решимость.

Может быть – надежда.

Юн вышла из зала.

Обратный путь на Луну занял те же восемь часов.

Юн сидела в кресле челнока, глядя в иллюминатор. Земля удалялась – голубой шар, становившийся всё меньше. Дом для одиннадцати миллиардов. Дом, который она пыталась спасти.

Или хотя бы дать ему шанс.

Она думала о матери. О томатах в лунной оранжерее. О голосе, который говорил: «Береги себя, Юн». О лжи, которую она сказала: «Всё будет хорошо».

Через шестьсот лет не будет ни томатов, ни куполов, ни матерей.

Если ничего не изменится.

Юн закрыла глаза. Позволила себе минуту слабости – минуту, когда она была не учёным, не экспертом, не голосом разума. Просто человеком. Дочерью, которая соврала матери. Женщиной, которая боялась будущего.

Потом она открыла глаза. Взяла планшет. Начала читать последние сообщения от команды.

Работа не была закончена. Работа только начиналась.

А до конца оставалось шестьсот лет.

Или четыреста.

Или – если они будут достаточно интересны – может быть, гораздо больше.