Читать книгу Возвращение к себе - - Страница 4

Мама

Мама воспитывала меня одна. Отец ушел за хлебом, когда мне было три года. После его ухода мама, как она сама говорила, сожгла все его личные и их общие фото. Я совсем его не помнила. Когда родители расстались, я была маленькой, а позже ни в нашей квартире, ни на даче, оставшейся от бабки, не было ни единого напоминания об отце.

Когда мне было примерно восемь или девять, мать обвинила меня в их расставании. Возможно, это было не первое обвинение в целом, но для меня было первым, которое я запомнила. Она никогда не скрывала, что не планировала становиться матерью. Ей хотелось учиться, работать, путешествовать, строить свою жизнь. Беременность и ничего не соображающий кулек в виде ребенка рушили ее планы. Моим рождением она хотела удержать и вразумить моего отца. Однажды, изрядно подвыпив, мама в подробностях рассказала мне эту историю. Отец был достаточно безалаберным и непутевым человеком. Ни толкового образования, ни стабильной работы у него не было. В детстве, когда я еще боготворила свою мать, я не понимала, как она решилась связать свою жизнь с таким человеком. Сейчас же я понимаю, что это был подходящий вариант для ее властной натуры. Отец изменял матери, много и часто, но, провинившись, он становился податливым и послушным. По ее рассказам, она часто вытаскивала его из каких-то притонов и мест сомнительного содержания. Он уходил, но она всегда его возвращала, уговорами, слезами и угрозами. Его любовницы звонили к нам домой. Мама приходила к ним на работу. С некоторыми доходило до драк и вырванных волос. После очередной драки в нашем маленьком городке разгорелся скандал. Мама работала учительницей в начальном школе, и такое поведение было для нее совершенно неприемлемым. В начале девяностых эта история в глуши Южного Урала осталась бы незамеченной, но дама, которой она вырывала эти самые волосы, как некстати, оказалась работницей какого-то отдела в областном департаменте образования. Мама, испугавшись возможной статьи и уголовщины, уволилась сама и уехала на другой конец Урала, полная решимости начать новую жизнь. Через несколько месяцев отец последовал за ней. В тот же день он сделал ей предложение. Еще через несколько месяцев она забеременела.

Обустроившись на новом месте, отец продолжил изменять. Его натуру не исправили на штамп в паспорте, ни беременная жена. По словам матери, беременность протекала тяжело, за что она отдельно меня ненавидела. Сил не хватало ни на выяснения отношений с отцом, ни на разборки с любовницами. Большую часть беременности она провела по больницам, находясь на сохранении. Отец практически не появлялся. По возвращении она находила в квартире чужие забытые украшения, а то и нижнее белье, но всегда молчала. Я до сих пор не понимаю, почему.

После моего рождения они прожили вместе около полугода. По ее словам, за годы их нездоровых отношений именно в этот период отец был идеальным. Мама думала, что у нее получилось довести его до ума, родив меня. Все, как она и хотела. Но через полгода он впервые ушел, забрав только документы. Мать пыталась его вернуть, но испугавшись нового скандала, отступила. Через полгода он вернулся сам и остался еще на два года. Мама знала, что у него есть другая, но боялась его потерять, поэтому продолжала закрывать глаза на его измены. Они были все такими же регулярными, только отец всегда возвращался домой и больше не пропадал. А потом его другая женщина тоже забеременела. Тогда отец сам подал на развод, собрал вещи и вернулся в родной город. Через три месяца их развели, а отец отказался от родительских прав. Еще через несколько месяцев мать узнала, что его второй женщиной была та самая дама из департамента образования, с которой она подралась четыре года назад. После, как признавалась сама мама, она его не видела.

С тех пор она часто повторяла историю моего рождения. Чтобы я не забыла и помнила, где мое место. Стоило мне провиниться, она всегда кричала, что меня нужно было сплавить папаше или, того хуже, сдать в детский дом, чтобы она смогла спокойно жить. Я пугалась, задыхалась от истерики, просила не бросать меня и сама себя винила за свое рождение.

Мне кажется, это единственное, что я тщательно впитала с молоком матери и тащила за собой всю жизнь – чувство вины. Гадкое, тягучее и липкое, но прочно засевшее в голове. Спустя годы ты уже не воспринимаешь это как что-то неправильное. Оно становится частью тебя. Такой же полноценной и естественной, как правая рука.

Большую часть детства я провела с бабкой, которую мать перевезла на Север практически сразу после моего рождения. Когда мне исполнилось полгода, мама вышла из декрета и сразу вернулась на работу. В тот же год она поступила в педагогический университет в Екатеринбурге на специальность учителя русского языка и литературы. Не знаю, изменяла ли мама отцу, но, подвыпив, она часто рассказывала о толпах поклонников, которые были в Екатеринбурге во времена ее студенчества.

Вить из людей веревки у нее получалось лучше всего. Практически сразу после ухода моего непутевого отца мать принялась устраивать свою личную жизнь. Из детства, помимо поломанной психики, я прихватила много воспоминаний о веренице ее мужчин. Они менялись так часто, что я не всегда успевала запомнить их имена. Каждый из них разительно отличался от бывшего мужа. Среди ее кавалеров были и бизнесмены, и блатные, и обычные, но достаточно обеспеченные, бандиты. Из каждого она тянула деньги и дорогие подарки. В нашей квартире до сих пор хранились золотые украшения, дорогие кожаные сумки и шубы, купленные в середине девяностых и начале нулевых за валюту, как напоминание о былой молодости.

Последнего своего ухажера она привела в мои четырнадцать. С Олегом у нее были относительно долгие отношения: больше двух лет. Бабка все эти годы сетовала на то, что мать живет одна. Поэтому, после появления Олега стала наседать на маму, что нужно брать быка за рога и срочно выходить замуж.

Олег был каким-то депутатом в городском муниципалитете. Благодаря ему мать сначала стала завучем в своей школе, затем получила место в местной администрации, а позже – и в департаменте образования. Почему-то пролезть в департамент для нее было особенно важным пунктом. Возможно чтобы утереть нос отцовской любовнице.

Ко мне Олег относился прохладно. Не то чтобы он должен был заменить мне отца – даже наоборот, мне нравилось, что он меня практически не замечал. Когда он приходил, я всегда запиралась в своей комнате и не высовывалась, пока они не уснут. Ложиться спать часто приходилось голодной: мама и ее любовники долго распивали вино на кухне, а после перемещались в спальню. Иногда характерные охи и крики были настолько долгими, что я засыпала от усталости и бессилия, спрятав голову под подушкой.

В мои шестнадцать мать перемкнуло. В день моего рождения Олег пришел с двумя букетами цветом: для мамы, так как это был в первую очередь ее праздник, и для меня. Я сразу заметила ее недовольное лицо и отказалась от букета. В ту ночь крики из маминой спальни были особенно громкими. На утро, когда Олег уехал, мать сильно меня избила и, по классике, оттаскала за волосы. Трех роз в день рождения для нее было достаточно, чтобы прийти к выводу, что я хочу отбить у нее мужика.

Перепадало мне часто. За неправильный вздох, криво сложенное кухонное полотенце, недосоленные макароны – мать лупила меня почти за все. За долгие годы детства я научилась определять ее настроение по дыханию за стенкой по утрам, когда она просыпалась, и по шагам в подъезде по вечерам, когда возвращалась с работы. В школе она была идеальной учительницей, любимицей большинства учеников. Ее навещали выпускники, дарили дорогие подарки на праздники, усыпали благодарностями за то, что она наставила их на верный путь. Позже она дослужилась до лучшего учителя района. Все знали ее, как идеального педагога, но никто не знал, что она творит дома. Бабушка все знала и слышала, но никогда не вмешивалась.

Я обижалась, рыдала навзрыд, задыхалась, ловила панические атаки из-за нехватки воздуха, просила судьбу послать мне смерть, думала о самоубийстве. Когда слезы заканчивались и рыдать больше было нечем, я молча лежала на кровати и смотрела в потолок. Тогда я думала, что мать наказывает меня за мое рождение, за то, что я не смогла повлиять на отца и удержать его, за то, что не сохранила нашу семью. Я успокаивалась, сама себе обещала исправиться, стать лучше и заслужить любовь мамы, и засыпала. Осознание ко мне пришло намного позже, чем следовало.

***

Мама молча стояла у окна. Снаружи спускались сумерки. Свет в палате был выключен, поэтому я не видела ее лица. Она все также тяжело вздыхала и судорожно сжимала телефон побелевшими пальцами. Мы не виделись два дня, а она до сих пор не сказала ни слова.

Я тоже молчала. Совсем не важно, кто первым начнет разговор – скандала не избежать.

Прошло около тридцати минут, как она пришла. Все это время она разглядывала соседний корпус больницы. На улице стало совсем темно, и я зажгла лампу над кроватью. Услышав звук переключателя, мать обернулась ко мне.

– Ну, так и будешь молчать? – ее голос разлетелся по палате.

Требовательный и властный тон, как и всегда. Первый признак того, что она вытрясет из меня всю душу. Как правило, пытаться доказать свою правоту уже не имело смысла: мама включала свой характерный голос, когда выводы о ситуации уже были сделаны и спорить с ней было бесполезно. Проще было сразу признаться, что ты дерьмо.

Она выжидающе смотрела на меня. В тусклом свете прикроватной лампы я заметила, что мамины руки била мелкая дрожь. Я собралась с мыслями и подняла глаза.

– Что ты хочешь от меня услышать?

Ее лицо изменилось. Я заметила, как на правой щеке дрогнул мускул, а глаза сузились в узкие щелочки. Мама поджала губы в тонкую линию и расслабила пальцы. Я знала это выражение: внутри закипала злость и ненависть ко всему живому. Она отбросила телефон на стул, так и стоявший у окна, и приблизилась ко мне. Я смотрела на нее сверху вниз, как в детстве. На мгновение я задумалась, что внутри меня так и осталась та испуганная маленькая девочка. Я по-прежнему боялась собственной матери, боялась смотреть ей в глаза, боялась, что она может меня ударить. Я была взрослой, почти тридцатилетней женщиной, но глубоко внутри я держала ту восьмилетнюю девочку. И не знала, как помочь ей выбраться.

Мама шумно выдохнула и отвела глаза.

– Ладно, ты можешь объяснить мне, что у вас… – она непонятно взмахнула рукой, – что у вас произошло?

Я опешила. Это что, первые ростки здравого смысла? Что-то в выражении ее лица изменилось. Я никогда не видела маму такой растерянной. Снова собравшись с мыслями, я рассказала ей события того вечера. О связке маленьких кульков и мутном рыжем порошке. О том, как нашла их и о реакции Димы. О его признании и о том, как он толкнул меня и пнул в плечо. И о том, что за несколько дней до этого я узнала о беременности.

Мама слушала молча, внимательно и не перебивая. Он сидела на кровати напротив меня и смотрела куда-то в сторону. Я видела, как меняется ее лицо. Теперь мы словно поменялись местами – она выглядела потерянной и испуганной. Руки дрожали, и мама, стараясь скрыть дрожь, судорожно, до хруста сжимала пальцы. Лицо и шея становились все бледнее. В тусклом свете больничной прикроватной лампы она скорее походила на ожившего покойника.

Я рассказала ей все, в мельчайших подробностях. Стараясь ничего не упустить, я часто запиналась и замолкала, вспоминала события того вечера. Черная дыра в памяти разрасталась, словно вытесняла произошедшее. Позже я узнаю, что моя психика старалась таким образом защитить меня. Но сейчас я все больше была уверена, что схожу с ума.

Мама, заметив мое беспокойство, спокойно ждала, когда я продолжу. Возможно, это был наш первый и единственный откровенный разговор. Я не могла припомнить, когда мы разговаривали вот так: мама молча слушала и не перебивала, а я не боялась говорить. В какой-то момент я подумала, что сейчас она точно встанет на мою сторону. Как же я ошибалась.

Закончив, я принялась разглядывать свои ладони, лежащие на коленях. Руки дрожали, а я не решалась поднять глаза. Слез не было, но я чувствовала назревающий в горле ком.

Мама решила нарушить тишину первой.

– Ты же не думала, что я действительно поверю в этот бред сумасшедшей?

Я замерла и повернулась к ней. Мама все также смотрела куда-то мимо меня и демонстративно закатывала глаза. Я знала это выражение с ранних лет: злость достигла своего пика. За ней всегда следовала первая пощечина.

– Что ты хочешь мне этим сказать? По-твоему, я обманываю? – мой голос дрожал.

– Ради всего святого, Лиза! – мама вскочила с кровати.

Я инстинктивно сжалась. Хотелось уменьшиться до размеров молекулы, только бы она меня не тронула. Мама же отвернулась и отошла к окну. Изредка поглядывая на меня, она что-то искала в своей сумке, стоящей в кресле.

– Ты хоть понимаешь, какой это позор для вашей семьи? Какое это пятно на моей чести? Когда Дима позвонил мне из больницы и рассказал о происходящем, я была в ужасе. Ты должна благодарить его за то, что он замял это дело перед полицией. Ты не хуже меня знаешь, что врачи должны сообщать о поступлении таких как ты.

– “Таких как я” это каких? – я не выдержала.

– Наркоманов, Лиза! – рев разлетелся по всей палате.

Мама что-то достала из сумки и вернулась ко мне. В правой ладони она сжимала кислотно-желтую пластиковую папку для документов, закрытую на кнопку.

– На, полюбуйся, – она протянула руку.

Я открыла папку и заглянула внутрь: ворох бумаг с подписями и печатями. Вытащив несколько из них, я быстро пробежалась глазами. Медицинское освидетельствование на состояние наркотического опьянения. Похожее я видела у нарколога, который приходил накануне. Я сложила бумаги обратно в папку и закрыла ее. Вместе с щелчком кнопки улетучилась уверенность в том, что мама мне поверит.

– Ну, что ты на это скажешь? – она выжидающе смотрела на меня.

– Я все тебе уже сказала. Послушай… – начала я, но мама меня перебила.

– Нет, это ты меня послушай! – она подошла ближе и ткнула меня пальцем в плечо. – Я не знаю, какой извилиной своего куриного мозга ты думала, но почему тебе ни на секунду не пришло в голову, насколько ты меня подставляешь? Я – почетный и уважаемый педагог в Пермском крае, а ты даже не вспомнила об этом. Если терпение Димы после твоих выходок лопнет и это всплывет наружу, вся моя жизнь рухнет. Все, что я строила последние тридцать лет.

– А что насчет моей жизни, мама? – взорвалась я. – Я, если что, все еще твоя дочь. Я почти десять лет прожила с наркоманом, не зная об этом. Он избил меня и накачал наркотиками. Я потеряла ребенка. И все это, я напомню, за один вечер. И что я получаю в итоге? Вместо поддержки и защиты ты встаешь на его сторону, обвиняешь меня во лжи и печешься о своей репутации.

Мама что-то собралась сказать, но я, повысив голос, продолжала.

– Да в гробу я видела твою репутацию, понятно?! Напомню, что ты все еще моя мама, а матери, вроде как, по умолчанию встают на сторону своего ребенка. Но, конечно же, только не ты. Тебе проще поверить, что я закостенелая наркоманка, чем хотя бы раз встать на мою защиту. Да что вообще с тобой не так?

На последней фразе мой голос сорвался в крик. Я услышала шаркающие приглушенные шаги в коридоре и замолчала. Не хватало только, чтобы наш скандал слушала вся больница. Мама заметила мое замешательство и наклонилась ко мне. Наши лица теперь находились напротив друг друга.

– Пожалеть тебя надо, защитить? Кто ты такая, чтобы я тебя защищала? Это во-первых. А во-вторых, прекрати уже жаловаться. Вечно ты жертва, вечно тебя надо понимать и защищать. Знаешь, кто ты? Никто, ноль без палочки, да еще и наркоманка. Вот ты кто, а не моя дочь, – прошипела она мне в лицо и поднялась.

Я смотрела на нее снизу вверх. Мама, не сводя с меня глаз, вырвала из рук папку и продолжила.

– Если ты обосралась в жизни настолько, что скатилась к наркотикам, то имей в себе смелость признаться в этом. Я напомню: это тебя нашли накаченной непонятной дрянью. Тебя, которая захлебывалась собственной рвотой и валялась в луже собственной крови и дерьма, а не Диму.

Мама вернулась к окну, убрала папку, взяла сумку и направилась к выходу. Остановившись у двери, она снова повернулась ко мне.

– Иногда смотрю на тебя и удивляюсь, как Дима столько лет вытерпел с таким недоразумением, как ты. У тебя мозгов не хватило даже на то, чтобы родить ему вовремя. Как была бестолковой, так и осталась. – на этих словах она вышла из палаты, но сразу заглянула обратно. – Напряги, наконец, последнюю извилину в своей прекрасной головке и добровольно сдайся на лечение. Только учти: ко мне за помощью не приходи. Матери у тебя больше нет.

На этих словах она вышла из палаты и громко захлопнула за собой дверь. Я слышала гулкий стук ее каблуков о кафель в коридоре. Сердце бешено стучало, а голова взрывалась тупой болью. Я выключила свет, натянула одеяло на голову и заплакала.