Читать книгу Возвращение к себе - - Страница 5

Иллюзии счастливой жизни

Я была в больнице уже девять дней. Врачи приходили много и часто. Психологи, психиатры, наркологи, терапевты, гинекологи, травматологи… Кого я только ни встретила. Каждый из них говорил о чем-то своем, но в конце разговор сводился к одной теме: вред наркотиков. Нарколог на мои попытки доказать обратное понимающе качал головой и говорил, что зависимые никогда не признаются в своей зависимости. Одна из медсестер всегда суетилась вокруг меня, заходила с десяток раз на дню, приносила супчики и пирожки из дома; другая же – смотрела свысока и как будто с презрением, тяжело вздыхала и сетовала на потерянное поколение.

Несколько раз в день мне ставили капельницы, проверяли температуру, пичкали горстями непонятных таблеток. В первые пару дней после операции меня страшно тошнило. В первый раз я не успела даже встать с кровати, меня вырвало на пол рядом. Как назло, в тот день дежурила противная медсестра. Перед тем, как убрать, она минут десять отчитывала меня за произошедшее. Мутная, желтая, горькая слизь просилась наружу. На второй раз я все же решилась встать и доковылять до уборной. Ноги не держали, а промежность настолько скрутило от боли, что из глаз полетели искры. Я упала на пол рядом с постелью, но рвоту сдержала. Кое-как на четвереньках добравшись до унитаза, я просидела с ним в обнимку ближайший час, пока меня не нашел гинеколог. С тех пор блевала я строго в алюминиевый, повидавший виды, таз с гордой надписью “Отходы”.

Гинеколог привел за собой нарколога. Они дружно вздыхали и обсуждали между собой, что всему виной передозировка и последствия длительного наркоза. Я обнимала таз и думала, до чего меня довел собственный муж.

Синяк на правом предплечье, с любовью оставленный Димой, почти сошел. Медсестра с пирожками заботливо приносила какие-то примочки и мази, чтобы снять воспаление и отек. С левой рукой оказалось сложнее. На предплечье красовались пять или шесть следов от иголок. Нарколог, осматривая меня, сказал, что ту парашу я вводила именно сюда. Раны саднили и чесались. Я расчесывала их до крови, снова желая содрать кожу. По всему предплечью стал расползаться фиолетово-черный синяк, а один из следов загноился. Я, вспоминая поучительные лекции о наркоманах в школе, испугалась, что это гангрена. В тот день нарколог привел с собой хирурга. Они долго и с нескрываемым интересом рассматривали мою руку, а я снова обнималась с тазом. Остаться без руки мне хотелось меньше всего – я была левшой. Я паниковала, сдерживала слезы и рвоту и пыталась понять, о чем говорят врачи. Заверив, что рука останется на месте, следы чем-то промыли, обмазали и замотали по самый локоть. Я же успокоилась только через три дня, когда весь гной вышел, а ранки начали заживать.

На шестой день я впервые вышла из палаты. Вредная медсестра заставляла меня “расхаживаться после операции”, но я ограничивалась только своей клеткой. Живот и промежность скручивало. Ноги отказывалась передвигаться после долгого бездействия, я плакала, но все равно шла вперед, обнимаясь со стенкой. Голова, обмотанная связкой бинтов, кружилась. Все перед глазами расплывалось. Я почти не видела ни рыжих кушеток, ни пластиковых дверей, ни цветочных горшков на окне впереди меня. В какой-то момент затылок так сильно взорвался болью, что я вскрикнула и упала на колени. Тогда от сильного удара я разбила правую коленку, но не это оказалось самым страшным: у меня разошлись швы. Я снова лежала в луже собственной крови, только теперь посреди больничного коридора. Кто-то вокруг суетился и кричал. Меня подняли под руки и уложили на каталку. Боль в животе и между ног была настолько сильной, что я сразу отключилась. Не знаю, сколько времени прошло после операции, прежде чем я снова пришла в чувство. Медсестра сразу позвала врача. Он что-то долго и нудно объяснял, но я практически не слушала. В самом начале разговора он сказал то, что я больше всего боялась услышать: я больше не смогу иметь детей. Он сказал это так спокойно, мимолетом, как будто говорил о погоде. В ту ночь я снова плакала и обнималась с тазиком.

Впервые о детях я задумалась лет в двадцать, когда мы с Димой начали жить вместе. Мне хотелось иметь рядом кого-то, кто будет любить меня просто так. Не за вкусный ужин или красный диплом. Безусловной любовью, которую не нужно заслуживать. К тому же, тогда Дима казался идеальным вариантом на роль отца. Мы заговорили о детях накануне свадьбы. Я много лет не могла забеременеть, бегала по обследованиям, пачками сдавала анализы, несколько раз лежала в больнице. А когда забеременела, сразу потеряла этого ребенка.

В первые годы наших отношений мне казалось, что я нашла такого человека в Диме. Тогда наши отношения казались идеальными. Я не боялась ему открыться, не боялась рассказать о своих страхах, детстве и отношениях с матерью. Он принимал мою тревожность по каждому пустяку и поддерживал. Первая трещина появилась спустя год после того, как мы начали жить вместе. В какой-то миг я стала ловить на себе косые взгляды одногруппниц, а за спиной снова появился навязчивый и злобный шепот. Через неделю Женька, моя подруга с другого факультета, первой решилась рассказать мне, в чем дело. Кому-то из институтских девчонок попалась его анкета на каком-то сомнительном сайте знакомств. В анкете были выложены его личные фото, в том числе и с друзьями из института, а также много личной информации. По слухам, Дима активно переписывался с девушками, а с кем-то даже встречался и проводил ночь в какой-то дешевой гостинице на окраине города.

В тот вечер дома был грандиозный скандал. Как оказалось, анкет было несколько: не только на том сайте, а и в аналогичных приложениях. Дима упорно отпирался. Сначала сваливал вину на кого-то из своих друзей, мол, это просто плохая шутка; затем говорил, что его друг, тот самый Сашка Левицкий, который слыл вторым бабником в институте, попросил Диму сделать анкету под его именем. Сделать анкету под своим именем и со своими фото Саша не мог: боялся, что об этом узнает Катя и это может ранить ее чувства. О моих чувствах, судя по всему, никто в тот момент не думал. Спустя несколько часов скандалов Дима удалил все анкеты и приложения, а я впервые почувствовала себя преданной. Когда я решила рассказать об этом матери, она ответила, что причину нужно искать в себе. Если мужик смотрит налево, значит со мной что-то не так. Сейчас я понимаю, что в ее отношениях с моим отцом ее совет почему-то не сработал. Тогда же я еще глубже начала копаться в себе.

После того случая сомнения в изменах стали все более частыми. Дима регулярно пропадал, отключал телефон и возвращался под утро, иногда с синяками на шее и царапинами на спине. На мои вопросы он либо отмалчивался и отшучивался, либо срывался и после по несколько дней не разговаривал со мной. В какой-то момент мое любопытство победило здравый смысл, и я все-таки залезла в его телефон. Никаких дейтингов, подозрительных сайтов или сообщений – не было ничего. Только общие чаты с его друзьями и несколько сухих и формальных переписок с одногруппницами. Я кое-как успокоилась и уснула.

Только через несколько лет, накануне свадьбы, я узнаю, что у него был второй телефон. Еще одна жизнь, которую он так упорно прятал. К тому времени я уже подрабатывала в центре, куда меня заботливо пристроила по знакомству моя матушка. В середине июля меня неожиданно решили отправить в командировку в Подмосковье на три недели. Я отказывалась: на носу была наша свадьба. Мама настояла на том, что мне нужно поехать. По ее мнению, это был мой шанс проявить себя и попасть, наконец, в основной штат сотрудников. Я согласилась и уехала. Оставшиеся свадебные хлопоты легли полностью на Диму.

Вернуться удалось на день раньше. Конечно же я решила не говорить об этом Диме и сделать ему сюрприз. Я знала, что к моему приезду он будет еще на работе, а у меня будет несколько часов в запасе, чтобы купить вина и приготовить романтический ужин. Но сюрприза не получилось. Когда я вошла в спальню, то сразу поняла: романтические ужины здесь проводили и без меня. Постель была разгромлена. На полу рядом валялись несколько использованных презервативов, пустые бутылки из-под вина и упаковки из-под роллов. Там же я нашла чью-то потерянную золотую сережку. Я не носила сережки, презервативами мы не пользовались, а роллы не ели. Я забрала чемодан и уехала к Кате.

Вечером, когда я немного успокоилась, она сама позвонила Диме и рассказала о произошедшем. Он приехал через полчаса. Я заперлась в спальне и отказывалась выходить. В тот вечер мы так и не поговорили, а Дима ночевал на кухне. Утром, когда он уехал, ко мне постучалась Катя. Она настаивала, что возможно я все неправильно поняла и нужно его выслушать. Не знаю, что именно можно было понять неправильно, обнаружив в своей спальне использованные презервативы и чужие сережки. Вечером, когда он вернулся, я все также сидела в спальне и отказывалась с ним разговаривать. Катя куда-то ушла, а мы остались одни в квартире. Дима сидел на полу и просил открыть дверь. Я же в ответ молчала и старалась его игнорировать. Через пару часов мне позвонила мама: Дима решил зайти с козырей. Еще до того, как я ответила на звонок, я уже знала, какой разговор меня ждет. И не ошиблась. Мама что-то кричала про то, что он мужчина и у него есть естественные потребности. Про то, что нужно меньше шляться по командировкам и сидеть дома. И про то, что я не должна из-за одной ошибки разрушать семью. Иначе, кому я еще буду нужна, кроме него. Я сдалась и открыла дверь.

Дима, стоя на коленях, что-то долго объяснял, давился слезами и извинялся. Я почти его не слышала, потому что пыталась успокоиться сама. Тогда же он сам рассказал про то, что у него был второй телефон, который он старался держать либо на работе, либо в машине. Пообещав избавиться от телефона, он снова просил прощения и клялся, что изменится. Не помню, как мы оказались в постели, но спустя два часа громкого и примирительного секса было очевидно, что мы не расстанемся. Уже потом, ночью, когда Дима уснул, а Катя так и не вернулась, я долго сидела в ванной и плакала. Меня не покидало ощущение, что в этот раз я предала сама себя. Через десять дней, как и было задумано, мы поженились.