Читать книгу Оливковая история - - Страница 4

В который раз София отключала назойливый будильник, переводя его еще на несколько спасительных минут, но мелодия снова звучала так нестерпимо резко, что девушка прятала голову под подушкой, испытывая чувство страха и накатывающей тошноты. Очередная бессонная тревожная ночь беспощадно добивала ее ослабленный организм, отбирая последние силы. И все же с трудом добравшись до кухни и налив огромную кружку растворимого кофе, Соня бессмысленно и отрешенно уставилась в пыльное окно, ощущая болезненные толчки тревоги и невыносимую ломку от отвращения к собственной персоне. Лишь розовая полоса на светлеющем небе дарила мизерную надежду на то, что этот день не станет последним. Не ведая об этих страданиях и горечи, город легко просыпался в предвкушении жаркого летнего дня, наполняя его сочной зеленью, яркой одеждой горожан и палящим оранжевым солнцем – ничего в этом новом дне не соответствовало состоянию Софии, кроме душного и тяжелого воздуха. Допив остывший кофе, она достала упаковку антидепрессантов и, пересчитав количество таблеток в блистере, с яростью бросила их на стол: «Нет, не сейчас! Я справлюсь!» – сдавленным горлом закричала Соня и, не сумев сдержать истерику, разревелась во весь голос. Так начинался и заканчивался каждый ее день – глубокое одиночество, боль и неуправляемые панические волны, совершенно незаметные для окружающих, поскольку она давно научилась маскировать изнуряющее плачевное состояние, прикладывая титанические усилия для того, чтобы хоть на мгновение приглушить мысли, бушующие в голове и провоцирующие симптомы в теле: головокружение, тошноту, слабость и раздирающее сердцебиение, когда каждый вдох казался последним, а выдох срывался на истерику. Сегодняшнее утро не стало исключением, и только горячий душ помог ей справиться с надрывным плачем, спрятав в потоке горькие слезы и успокоив мягкими струями дергающееся от тревоги тело. Закрыв кран с обжигающим напором, Соня взглянула в запотевшее зеркало, отражающее ее изуродованное тело и такую же истерзанную душу, которые она привычно спрятала под длинным летнем платьем. Влажные волосы затянулись в красивый высокий хвост, а худощавые руки украсил белоснежный жемчужный браслет и элегантные часы. Утонченный измученный образ дополнила нежная туалетная вода, плотная медицинская маска и, конечно же, скрытые под солнечными очками, заплаканные и отекшие глаза.

Около половины шестого утра, тяжело волоча объемный рюкзак, заполненный термосами с едой, фруктами и предметами гигиены, девушка вышла из дома и уже через двадцать минут подъезжала к кирпичной пятиэтажке на окраине города, проезды вокруг которой были катастрофически узкими и заставлены припаркованными автомобилями, а густые кроны деревьев практически полностью закрывали обзор. Несмотря на то, что высоченные новостройки и шумное шоссе находились всего в нескольких минутах от этого здания, здесь – во дворах, было тихо и зелено, как за городом. Именно у этого старого дома образовался такой уютный оазис свежести и уединения, где над крохотным балконом склонялась сочная листва, слышалось сладкое пение птиц и голоса подвыпивших соседей, эмоционально спорящих о чем-то у подъезда. Крупными каплями на лице проступил холодный пот и, ощутив сбившийся ритм сердца, руки сильно задрожали, вцепившись в руль, ведь с каждой секундой, приближающей автомобиль Софии к нужному подъезду, в груди нарастала зловещая паника, а перед глазами вырисовывались страшные картины и тревожные предположения о смерти, о том, что она не успеет его спасти, не справится, не сможет… От этих мыслей голова резко закружилась, а дыхание застряло где-то в животе, не давая возможности получить спасительный кислород, но Соня уверенно вела машину даже в таком состоянии и, повернув на объездную дворовую дорожку, с облегчением выдохнула застрявший воздух: «Нет! Не умер!» – прошептала она сама себе. Ее взору открылся небольшой сквер, где на деревянной лавочке, заметно дрожа и низко опустив тяжелую голову, сидел исхудавший силуэт. Размашистый клен возле скамейки скрывал ранние лучи солнца, от чего этот печальный этюд становился еще более безнадежным, а знойное утро казалось невероятно тоскливым, холодным и пасмурным. Он ждал, как всегда, заранее выйдя из дома и не позволив себе быть непунктуальным даже сейчас. Пошатываясь, тяжело дыша и крепко прижимая потрепанный пакет с медицинскими документами, он с трудом устроился в автомобиле и прохрипел скудное приветствие. Всматриваясь в измученное болью и страданиями лицо, София задержала свой взгляд на пронзительно прозрачных голубых глазах, которые щурились от солнца сквозь старые позолоченные очки с треснувшим стеклом, и увиденное остро кольнуло сердце ядовитой иголкой, горечью отозвавшись где-то глубоко в груди.

– Я привезла тебе новые вещи, потому что эти джинсы стали совсем велики… И ботинки на шнурках… Неудобно же… И жарко… – настойчиво произнесла София и, достав из коробки новенькие светло–серые текстильные кроссовки, помогла отцу переобуться.

– Угадала с размером? Как тебе? Комфортно? – залепетала она, переживая, что не угодила.

На мгновение в зрачках отца пробежала довольная искорка, и он ласково улыбнулся.

– Отлично! Очень удобно! И размер точно мой, – он потопал ногами, а потом с грустью взглянул на свою старую, но идеально сохранившуюся обувь, – А куда ботинки? Они же совсем как новые!

– Осенью будешь носить! – очень уверенно сказала Соня так, что оба искренне в это поверили, ведь до осени оставалось немного – всего каких-то два месяца.

Приподнятое настроение быстро сменилось жалящими болями и резким ознобом, и София протянула отцу плед, наглухо закрыв все окна и сильнее надавив на педаль газа. Стараясь разрядить невыносимо болезненную атмосферу, она тихо пересказывала услышанные позитивные новости, периодически поглядывая на голубые молчаливые глаза, наполненные безысходностью и страхом.

Уже в больничном холле Соня, как фокусник, доставала из своего огромного рюкзака термосы, фрукты, конфеты и бутерброды – все, что могло хоть немного понравиться отцу и на мгновение сделать его чуточку счастливее и физически сильнее. Она билась за каждую съеденную им ложку каши и за небольшой глоток сладкого чая, поскольку сейчас эти банальные вещи могли подарить еще один день жизни! И лишь убедившись, что может ненадолго оставить отца одного, Соня помчалась оформлять недостающие документы. Она быстро шагала по мрачному узкому коридору, путаясь в длинном подоле летнего платья и стараясь избегать взглядов людей, сидящих на жестких банкетках по обе стороны этого кафельного пространства, ведь София так искренне разделяла их чувства: боль, отчаяние, дикий страх смерти и слезы бессилия перед этой коварной болезнью; смирение, безразличие и пустоту в глазах тех, кто уже «умер» – не смог, не вынес, не справился и сдался, и лишь страдающее тело все еще терпит терзания, уколы и капельницы. Мысленно все задают один и тот же вопрос: «За что?» За что им дана эта боль физическая и душевная – боль, которую не описать словами, боль сожаления о том, чего не случилось, боль от разочарования в собственных амбициях и поступках. Этот длинный больничный коридор, как владение смерти, где она вальяжно бродит, вглядываясь в глаза каждого, хладнокровно решая его судьбу. Кого-то из этих страдальцев она заберет сегодня, кому-то – пренебрежительно бросит надежду, а кого-то и вовсе обделит своим вниманием, безразлично пройдя мимо и подарив тем самым долгожданное исцеление. София все еще верила, что у ее отца есть, пусть даже мизерный, но все же шанс на выздоровление, но пока она металась по процедурным кабинетам, смерть слишком пристально смотрела в его голубые глаза сквозь линзы с треснувшим стеклом, а он опускал голову все ниже и ниже, стараясь избежать ее выразительного наглого взора.

Когда Соня вернулась в холл, то застала отца в жуткой болезненной позе, с трудом удерживающего свою тяжелую голову. Присев рядом она взяла его за руку, но он даже не повернулся, а лишь на мгновение приподнял отекшие веки, обнажив страдание, растерянность и мольбу о помощи, и крепко обхватил ее ладонь. Так искренне он сжимал руку дочери впервые, осознав, что только ее хрупкие пальцы держат его на этом свете. Напуганный суровым взглядом смерти, отец надеялся, что эта обессилевшая родная девочка сможет защитить его. И София сражалась изо всех сил за каждую минуту его жизни, за каждое сказанное слово, за каждое прикосновение шершавой руки и теплое дыхание, но и ей было жутко… Ведь за долгие годы Соня привыкла видеть в глазах отца строгость, претензию, укор, безразличие, злость, разочарование – все что угодно, но только не страх. Осторожно поглаживая ледяную ладонь и не теряя надежды уговорить отца сделать еще несколько глотков чая, она снова и снова перебирала в мыслях возможные варианты его спасения, но все тропинки надежды вели в тупик.

На табло загорелись долгожданные цифры, и Соня, проводив отца в процедурный кабинет, почти бежала по лестнице, чтобы покинуть это ненавистное пространство. На улице ей стало немного легче, хотя и здесь воздух не был свежим и приносил запахи лекарств и мертвых тел – именно такие ассоциации пробежали в голове у Софии, когда она присела в тени на облупившуюся пустую клумбу. Глоток воды комом встал в горле, а цветущие деревья рябили в глазах, смешиваясь с силуэтами в белых халатах. Казалось, что все желания и чувства перестали соответствовать своим определениям, и лишь неприятные ощущения и восприимчивость, наоборот, обострились до максимума возможных значений. Соня мечтала о том, чтобы эти страдания навсегда закончились, но завершить отмеренный мучительный период могла только смерть, ведь лишь она знала, что придется испытать им в этот короткий отрезок времени, наполненный истошными криками души и физической болью, но все же сблизивший отца и дочь. Только ей одной было известно то, о чем успеют рассказать они друг другу и захотят ли поделиться скрытыми переживаниями. Будут ли сожалеть и будут ли откровенны…

В груди стало так больно, что София с трудом смогла подняться с облупившейся клумбы, но все же медленно направилась в сторону церкви, расположенной на территории больницы, и, задыхаясь, шагнула в прохладное помещение. Казалось, единственное, что держало ее на плаву была ее вера, и прижавшись лбом к стеклу иконы, смотря на успокаивающее пламя тонкой свечи, Соня молилась, умоляя о помощи и прощении. Несколько спокойных минут бездушно прервал вибрирующий телефонный сигнал, заставив Софию вздрогнуть и, включив резервный режим, помчаться к процедурному кабинету. Сердце выдавало двести ударов в секунду и добивало экстрасистолами, а в голове бежали мысли одна за другой: «Как он перенес капельницу? А вдруг он умрет по дороге домой? А вдруг она не справится? А вдруг… А вдруг!» К ее огромному удивлению, отец уверенно и вполне бодро вышел из кабинета, а его взгляд словно ожил, позволив подняться тяжелой голове и отобразить на лице еле заметную улыбку. Еще чуть больше часа назад он лежал на каталке, с трудом дыша и закатывая тяжелые веки, а сейчас шел своими ногами к машине, заинтересованно поддерживая беседу. Ощутив прилив неизмеримой благодарности, проходя мимо церкви, София перекрестилась и низко наклонила голову к земле.

Навигатор обозначил маршрут до старой пятиэтажки и выдал приблизительное время пути – два часа. И, не успев застегнуть ремень безопасности, отец начал неожиданный разговор, эмоционально жестикулируя и спеша произнести каждое слово… Как будто в процедурном кабинете кто-то намекнул ему о том, что у него остались только эти короткие два часа, чтобы успеть рассказать Софии все то, о чем он молчал долгие годы. Лишь два часа, чтобы быть искренним и честным. Два часа, как целая пропущенная жизнь. И только в эти два часа между ними не будет претензий, обиды и фальши.

Впервые, в скоростном потоке машин, в пекле плавящегося асфальта, в мучительно долгой, но одновременно невыносимо короткой дороге, между отцом и дочерью рухнула стена, возводимая с обеих сторон на протяжении всех этих лет. Стена высотой в жизнь, через которую София не могла достучаться, о которую отбила всю душу и исцарапала свое сердце и только сейчас, оставшись один на один со страшной бедой и настойчивым взглядом смерти, отец разобрал часть этой неприступной крепости, позволив обнажить свои страхи и откровения. Отковыривать каждый кирпичик было мучительно и страшно, ведь он отдирался вместе с кожей, оставляя кровоточащие раны. Отец не мог, не хотел, не знал, не нуждался! Но судьба заставила, нашла те обстоятельства и подвела его к ним, зажав в тиски и вынудив наконец сблизиться двух родных по крови, но таких далеких людей, оставив за собой право наблюдать свысока за проявлением скрытых по другую сторону стены чувств, за предпринятыми у края пропасти действиями, за способностью протянуть спасительную ладонь, не захлебнувшись в трясине высокомерия, недопонимая и отчужденности. Они обвиняли друг друга на протяжении всей жизни, и у каждого была своя правда, свои поводы, свои аргументы и своя огромная боль в сердце. Отец не отступал от надуманных принципов, не усмирял амбиции и норов, а София копила горькую обиду в сердце. Но эти два часа – их последний шанс, и если не сейчас, то уже никогда!

В сумбурной волнительной беседе они хватались за любую тему, лишь бы успеть наконец узнать друг друга, поделиться самым сокровенным, простить и рассказать… О маме и о том, что стало крепким непробиваемым фундаментом этой стены высотой в многолетнюю историю.