Читать книгу Комната №6 - - Страница 5

Дверь в комнату №1 открылась с тихим, маслянистым шипением гидравлики, будто впуская их не в жилое помещение, а в камеру хранения для чего-то хрупкого и безнадёжно испорченного. Воздух внутри оказался спёртым, пропахшим лекарственной лавандой и пылью, которую не могли вытравить никакие уборки.

Комната представляла собой странный гибрид палаты и канцелярии. Узкая больничная кровать, пристёгнутая к стене ремнями с тусклыми бляхами. На тумбочке – пластиковый стакан с водой, нетронутые таблетки в блистере. Но главное пространство занимал огромный, явно привезённый извне, старомодный письменный стол из тёмного дуба. Был завален не бумагами, а их призраками: пустыми папками с выцветшими шифрами, бланками с угасшими печатями, стопками чистой, пожелтевшей от времени бумаги. На стене над столом, ровно по центру, в рамке под стеклом висела какая-то официальная справка с гербовой печатью, настолько выцветшая, что текст невозможно было разобрать.

За столом, спиной к двери, сидел человек. Не обернулся на их вход. Сидел неподвижно, уставившись в стену напротив, где не было ничего, кроме всё той же серой краски. Его фигура в простом хлопковом халате казалась впалой, съёжившейся, будто кости стремились сжаться в точку и исчезнуть.

– Виктор, – тихо представила Марина, оставаясь у порога. – С вами писатель, Сергей Лебедев. Он хотел бы поговорить.

Человек за столом не пошевелился. Марина кивнула Сергею, давая знак действовать, и отступила в тень коридора, оставив дверь приоткрытой. Процедура, отработанная до автоматизма.

Сергей сделал шаг вперёд. Скрип паркета под ботинком прозвучал невыносимо громко.

– Виктор…? – начал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-доброжелательно, без судейских ноток. – Меня зовут Сергей. Я пишу книгу. Мне бы хотелось услышать вашу историю.

Молчание. Затем, так медленно, что движение казалось мучительным, Виктор К. повернул голову. Лицо его было не злым, не безумным. Опустошённым. Кожа – пергаментной, натянутой на тонкие, хрупкие кости. Глаза цвета мутного чая смотрели сквозь Сергея, фокусируясь на чём-то в пространстве за его спиной.

– История, – прошептал он. Голос – сухой шелест, звук перелистывания старого, рассыпающегося документа. – У меня их много. Все по форме. Все заверены. Какая вам нужна?

Сергей придвинул единственный свободный стул и сел, не спуская глаз с пациента. Тактика была ясна: не спрашивать прямо о пожаре, о детском доме. Подойти сбоку, дать ему самому выбрать тропинку в своём лесу.

– Мне нужна та, которая не по форме, – сказал Сергей мягко. – Та, которой нет в протоколах.

Виктор уставился в стену снова. Его пальцы с тонкими, желтоватыми ногтями начали беспокойно теребить край пустого бланка.

– В протоколах… всё правильно, – пробормотал он. – Подписи. Печати. Акт осмотра. Акт приёмки. Всё… правильно. – Замолчал, и в тишине комнаты стало слышно неглубокое, свистящее дыхание. – А в подвале… в подвале неправильно.

Сергей наклонился вперёд.

– В каком подвале, Виктор?

Пациент не ответил прямо. Начал говорить, глядя в пустоту, словно зачитывая текст с невидимого экрана. Монотонно, без интонаций, как клерк, оглашающий постановление.

– Это было давно. В нашем доме. Старый, каменный дом. Там был подвал. Глубокий. Все боялись туда спускаться. Там жил кот. Чужой, бродячий. Он туда забрёл. А потом… его заперли. Не я. Кто-то. Просто захлопнули дверь. С навесным замком.

Сергея пробрал озноб. Комната внезапно показалась душной, воздуха стало не хватать.

– И что случилось? – спросил он, и собственный голос показался чужим.

– Он царапался, – продолжил Виктор, и в голосе впервые появилась слабая, дрожащая нота. – Царапался в дверь. Сначала громко, отчаянно. Потом… тише. Потом только скрёбся. Я слышал. Из своей комнаты. Три дня. – Замолчал, сглотнув. – Я… мог открыть. У меня была… возможность. Я знал, где лежит ключ. Но я не пошёл. Думал… он сам вылезет. Или кто-то другой. Или… он просто замолчит.

В ушах зазвенело. Перед глазами поплыла лёгкая дымка. Попытался сделать глубокий вдох, но воздух словно загустел, стал тягучим и безжизненным. И сквозь этот звон, из самой глубины сознания, прорвался звук. Не воспоминание, а именно звук – отдалённый, искажённый, но чудовищно узнаваемый. Протяжный, тоскливый кошачий вопль. Не мяуканье, а именно вопль отчаяния и ужаса, растворяющийся в темноте.

Вздрогнул всем телом, едва не вскочив со стула. Глаза пациента, казалось, на миг сфокусировались на нём, зафиксировали реакцию, а затем снова ушли в никуда.

– Потом он замолчал, – закончил Виктор шёпотом, полным нечеловеческой усталости. – Просто замолчал. А я… так и не открыл дверь. Просто подписал акт. О том, что подвал пуст. И всё… правильно.

Сергей сидел, сжимая подлокотники стула, чувствуя, как ладони становятся ледяными и влажными. Истерический комок подкатил к горлу. Стресс, – яростно прошипела в голове рациональная часть. Эмоциональное заражение, эмпатия, доведённая до физиологической реакции. Всё объяснимо. Заставил себя выдохнуть, выпрямиться.

– Спасибо, Виктор, – голос прозвучал хрипло. – Вы мне… очень помогли.

Поднялся, ноги были ватными. Нужно было выйти. Сейчас же. Повернувшись к двери, бросил последний взгляд на стол.

И замер.

Рядом с потрёпанным бланком, под стаканом с водой, лежал лист бумаги. Мятый, с жёсткими заломами, но старательно разглаженный чьей-то рукой. На нём было изображение. Подвал. Кот. Густо замазанный чёрным, с двумя зелёными, незакрашенными глазами.

Та самая раскраска. Та самая, что он скомкал и выбросил в мусорное ведро в своей комнате.

Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной маски. Логика трещала по швам, разбиваясь об этот простой, невозможный факт. Видел, как бумажный комок ударился о дно металлического ведра. Он не мог оказаться здесь. Не мог быть разглажен.

Марина, заметив его ступор, тихо позвала из коридора:

– Сергей? Всё в порядке?

Вынул себя из оцепенения, силой воли оторвал взгляд от листа и шагнул к выходу. В дверях обернулся в последний раз. Виктор снова сидел неподвижно, уставившись в стену, пальцы всё так же теребили край бланка. Казалось, он уже забыл о визитёре.

Вышел в серый, давящий коридор. Дверь закрылась за ним с тем же масляным шипением, изолируя мир кота в подвале.

Прислонился к холодной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Запах лаванды и пыли всё ещё стоял в ноздрях, смешиваясь с привкусом страха на языке.

– Первый контакт всегда самый тяжёлый, – тихо сказала Марина, наблюдая за ним. В её глазах читалось не сочувствие, а какое-то глубокое, печальное понимание.

Кивнул, не в силах выговорить ни слова. Сжал в кармане кулаки, ощущая под ногтями боль от собственного давления. История о коте была метафорой, ясно. Метафорой халатности, равнодушия, приведшего к трагедии. Его физическая реакция – лишь доказательство профессионализма, способности погружаться.

Но раскраска… Раскраска была не метафорой. Она была фактом. Невозможным, безмолвным фактом, лежащим на столе человека, который не мог её туда положить.

Взгляд упал на ближайшее зеркало в раме. Отражение было бледным, с тенью паники в глазах. И где-то в глубине этих глаз, в самом их тёмном центре, мелькнуло что-то знакомое. Не осознанная память, а смутное, животное чувство – сдавленное чувство вины, пришедшее не из рассказа Виктора, а откуда-то изнутри. Из собственного, глубоко запрятанного подвала.

«Он царапался три дня. А я просто не открыл дверь».

Слова эхом отдавались в черепе, сливаясь с призрачным воплем, который, он теперь был почти уверен, прозвучал не снаружи, а у него в голове.

Первая комната открыла ему не чужую тайну. Она приоткрыла щель в его собственной броне. И из той щели потянуло леденящим сквозняком забытого ужаса.