Читать книгу «Три кашалота». Ступени Пика светлячков. Детектив-фэнтези. Книга 23 - - Страница 4

IV

До этого счастливого часа, в мыслях о скором новом походе, о мщении, о необходимости быть сильней и решительней, чем он был до сих пор, Лука, как сомнамбула, без всякого страха и без страховки поднялся наверх и уселся на обширной скальной гладкой площадке. Ветра, идущие сверху, сдули с нее все до последней песчинки, и лишь мокрые пожелтелые листья, занесенные ветром, кое-где были пришлепнуты к камню; а кленовая ветка, сорвавшись с соседнего дерева и влипшая красными листьями в окно смотровой башни, показалась кучкой кровавых следов трехпалого зверя. Башня с окнами по четырем сторонам служила как сторожевой, так в первое время и маяком для заблудших товарищей, бродящих по холмистым отрогам и впадинам заросших лесом расщелин. Она не раз выручала и чужих искателей счастья, заблудившихся охотников за пушниной, которые, оказываясь в бедственном положении, затем находили в этом остроге приют.

Теперь Лука сам был готов стать странником, веруя, что всюду есть люди, готовые оказать ему, пусть даже заблудшему, посильную помощь. Он смотрел вниз, на лагерь своих товарищей и понимал, как нелегка была доля любого из них, со своими печалями и мечтой, своими счетами мести доставившим им свои испытания и несчастья. И потому все они, храпящие и стонущие в своих снах, время от времени грезили о том, о чем грезил и он сам, – как совершается правосудие, а порукой тому – серебро, золото, самоцветы…

Скала слегка дрогнула. Лука прислушался, и ему почудился еле уловимый гул, будто открыли ловушки камер, заполненных насекомыми, пауками и червячками, скрежещущими мириадами лапок по каменным стенкам. Но также неожиданно это все прекратилось. В то же мгновение Луке показалось, что вся скала, вся гора, вся долина, а может быть, и весь земной шар, чуть повернулись, указали на то, что было совсем рядом, да так, что протяни он руку и – прикоснется к забытому чудесному миру, где испытает знакомое счастье…

Когда он проснулся, то напрочь забыл о сне. Но с тех пор пленительное чувство близких перемен не покидало его. Отныне его все время манило подняться к сторожевой башне…

– Так, так, так! – вслух сказал себе капитан Жеванцов, читавший эту историю, переложенную программой «Кит-акробат» на свой язык из текста рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове, и почесал переносицу. Эту историю он уже читал в несколько ином изложении, но, понимая, что изменение для своих целей сделал цифровой мозг «Сапфира», принял эту деловую игру. – Сюда бы еще прибавить сюжет вещего сна, – сказал он, начав диалог с «Сапфиром», и высказал пожелание, а вдобавок – пропуск в потаенную гору сорока разбойников, куда благодаря волшебным словам о конопляных зернышках удалось проникнуть, оказавшись там по колено в золоте и самоцветах, Али-Бабе; тогда эту гору в Уграе, на которой когда-то стоял острог, можно было бы засчитать горой из сказки «Тысяча и одна ночь»!

Словно отвечая мыслям капитана, далее неизвестный автор рукописи указал на то, что горы вблизи острога Ивана Протасова на самом деле изобиловали драгоценными ископаемыми, и об этом всегда помнили хозяева данных земель; это были влиятельные семьи древних барджидских народов: Абдулкарима, Изельбека, Кайзахбая и прочих, с их историей от знатных родов Чингисхана и его багатуров…

– Погоди! – сказал Жеванцов. – Тут явно какой-то повтор!.. «С тех пор, как у подножия облюбованной для острога горы началась выработка обнаруженной слюдяной залежи, – излагал версию событий «Сапфир», – часто бывал слышен топот лошадей посланников ханов, внимательно со стороны наблюдавших, чем занимаются русские, – читал он. – Иван Прович удивлялся: чем был вызван столь пристальный интерес местного хана Абдулкарима чуть ли не к каждому его шагу, к работе горщиков, в то время как при первом их знакомстве, дав право копать в этих горах, он не потребовал лично для себя ничего. Будто довольствовался тем, что, приняв российское подданство, не шел вразрез указам Петра чинить препятствий искателям-рудознатцам. Создалось впечатление, что хан имел карту обустройства всей горы и, получая новые данные от своих разведчиков, сверялся по ней; либо же следил, не перейдена ли гостями где-то черта недозволенного, быть может, вторжение в область священного…»

– Да, да, все это мне уже было известно, за что тебе, мой любезный «Сапфир», я очень признателен, – сказал Жеванцов. – Впрочем… Как буду признателен, если ты повторяешь мне это затем, что помогаешь распутать паутину следствия!..

Далее он прочитал о том, как один из владык долины Кайзахбай, пригласивший Протасова в гости, похвалился чудесным медом и рассказал о чудесных пчелах, его добывающих.

«…В ограниченном поле я добавляю одну пчелу на пять тысяч заразных насекомых всех видов, и она расчищает это пространство, – говорил он.

– Чудесное наблюдение!

– В самом деле… Но это – полдела! Собрав зараженных и обеззараженных в бак, я сильно его нагреваю и охлаждаю… Я изучаю свой яд… Я беру ячменное зернышко и кладу его в мед, вынимаю через семь тысяч лет, сажаю его, и… о, да!.. Оно прорастает!

– Видно, кто-то сильно помолился об его участи! – заметил Иван.

– Что?! А-а! Ты хочешь напомнить, что нет чудес без любви к ближнему, кем бы он ни был?.. Ну, так послушай! – продолжал Кайзахбай, пассируя руками, словно кудесник. – Я вижу, как кладут в ванну с медом израненное тело Александра Македонского и везут из Индии назад в Грецию. Вся вселенная уже трепещет перед ним, но тут на него находит покаяние. Он желает быть сравнимым не с Осирисом, повергавшим всех в ужас, а одним из плачущих богов, источивших свои целебные слезы – мед, прополис, канифоль и ладан…

– И это тоже все правда?

– О, ты, конечно же, не уличаешь меня во лжи, я понимаю! Но предупрежу и твое сомнение! У меня сохранился мед из той самой ванны, и в нем нет и следа от излеченных им страшных ран. Хочешь, я тебе его покажу?.. Напротив, вобрав в себя покаяние Македонского, этот мед стал лучшим средством продления жизни, ибо жизнь – это и есть покаяние! Не кающийся умирает! И чем сильнее оно – тем дольше ему данная жизнь! Быть может, и – вечная!

– Вы говорите о собственном покаянии, которое, быть может, по примеру Исы, берете на себя за всех ваших воинов? И еще… Вы, конечно, толкуете о загробной жизни?

– Э-эх ты! Неужели было так трудно вникнуть в предмет, что если заменишь кровь медовым экстрактом из светящегося нектара с примесью черной сажи золотых гнезд, – тут бай быстро приложил палец к губам, заставляя себя не сболтнуть лишнего, – то обеспечишь себе не только долгую жизнь, но жизнь в вечной молодости, а любой женщине, если пожелаешь, вернешь изначальную чистоту…

Сразу все точно объяснить себе произносимое Кайзахбаем было непросто, но Иван Прович, казалось ему, кое-что понимал. И если бы мог не только принять со слов все, о чем узнавал, но и испытать это на себе и других, он стал бы, несомненно, одним из хранителей тайны и носителем силы, за что и могущественные земные владыки отдали бы многое…»

Капитан Жеванцов, хотя тоже не все понимал, отдавал себе отчет в том, что зафиксированный памятью железного мозга данный реконструированный фрагмент беседы Протасова с баем «Сапфир» мог бы как воспроизвести в точности бесчисленное количество раз, так и изменить, чтобы направить на верный след. Поэтому он попытался вникнуть в суть беседы поглубже.

– Представь себе, – говорил бай Ивану, – что пчелы – маленькие крылатые карбункулы, предназначенные для выработки чудесной сыворотки, а не только для доставки к нашему столу сладостей и к столу сыхырсы смертельного или целебного яда. – Назвав «сыхырсы», бай имел в виду образ шамана. – Один из таких сыхырсы, о котором я веду речь, – продолжал он, – долгое время возвращал в мой гарем девственниц, что уже не единожды в моем брачном ложе теряли свою невинность. Он знал пропорции меда, в который вносил порционно и особые виды порошков самоцветных камней, смешанных с черной сажей золотых гнезд. Но другой человек, один из бывших сыхырсы, ставший евнухом, в своем усердии угодить мне, каждую из жен и наложниц сделал вовсе особой, со своим непохожим свойством любить, вдевая украшения в особые точки ушей и других частей тела. Это довело меня до того, что однажды я перестал в каждой видеть женщину, поскольку любить всей душой и всем сердцем мы способны лишь ту, что одна из всех женщин на свете! Иначе женщина превращается в то, что использует для испражнения семени лишенный женского пола плененный воин врага, которому для этой цели заводят в клетку домашнее животное…

– Да, я слышал о таком истязании унижением! Для этого даже женят закованных в цепи несчастных, облачая животных в свадебные наряды.

– Более того, потом заставляют вместе жить в одной клетке и есть из одной плошки! Причем истязая и убивая за нарушение супружеских уз!..

– Жестокие нравы!

– Это еще что! В племени Папуа-Новой Гвинеи, далеко под Австралией, жертву отдают на растерзание гигантскому насекомому, что впивает свой хобот в рот доставленному на растерзание пленнику, заранее разрезая ему рот. И в назидание другим женщинам им с детства расширяют губы, чтобы они приложили все силы во избежание участи быть отданной в жены этому чудовищу. При этом обряде женщинам делают до несколько десятков проколов, чтобы навесить всякие украшения. Место обиталища насекомого воспринимается ныне как захоронение огромного количества золота и изделий из драгоценных камней, которые не были переварены ядовитыми соками монстра.

– Не удивлюсь, если в таком безумном народе находятся такие, кто добровольно готов принять такую смерть.

Кайзахбай рассмеялся.

– Ты прав! Всегда найдутся победители, усматривающие в традиции таких ритуалов нечто большее, чем месть врагу; потом они не желают иной реальности жизни, как только пожертвовать собою лично во имя «безумной» идеи! И у нас в роду это ведется со времен Чингисхана, а он считал наслаждением наблюдать за страданием врага!..

– Но ведь сам не отдал себя на съедение!

– А разве ту жизнь, которую он вел ради идеи, не акт жертвы ради своей крови в потомствах?!

– И какой же идеи?

– Что превращение угнетенного рода в великий монгольский народ есть самая жестокая месть всему человечеству! Я тоже вижу в этой идее высшую справедливость!.. И потому в моем народе жестоко карается все, что вредит умножению рода и вредит детородным членам!.. Благо, у нас есть и другое верное средство исцелять эти недуги.

– Понимаю, речь идет все о тех же пчелах, собирающих пыльцу, помимо сбора меда на цветочных плантациях, так же в неких чудесных «золотых гнездах»!.. – закинул было удочку Иван Прович, но Кайзахбай нахмурился, поднял руки, хлопнул в ладоши, и гостя предупредительно вежливо выпроводили из байского шатра».