Читать книгу Тихая Заводь - - Страница 3

Дорога к лесу шла через всю деревню – мимо дворов, мимо амбаров, мимо покосившихся плетней, за которыми копошилась чужая жизнь. Лука шёл и старался не смотреть по сторонам. Не думать. Просто переставлять ноги – левая, правая, левая.

Не получалось.

У дома Прохоровых баба Нюра трясла половик. Удар о перила – облачко пыли. Ещё удар – ещё облачко. Лука знал эти движения, как знал биение собственного сердца. *Если оно ещё бьётся*, – мелькнула мысль, и он тут же её прогнал.

– Здорово, Лука, – сказала баба Нюра, не прерывая работы. – Нынче небо хмурое.

– К грозе, – машинально откликнулся он.

– К грозе, милок. К грозе.

Лука прошёл мимо. Сосчитал шаги до следующего двора: семь. Или восемь? Он не мог сосредоточиться. Голова была как чугунок, набитый мокрой ветошью.

У колодца – другого, на этом конце деревни – стоял Митяй-кузнец. Широкий, бородатый, с ручищами как лопаты. Он вытягивал ведро и смотрел на Луку немигающим взглядом.

– Здорово, Лука.

– Здорово, Митяй.

– Нынче небо хмурое. К грозе, видать.

Лука остановился.

Слова были те же. Не похожие – *те же*. Тот же порядок, те же паузы, та же интонация. Марьяна, мать, баба Нюра, теперь Митяй – все говорили одно и то же, словно по сговору. Словно кто-то вложил им в рот одну и ту же фразу, как монету в руку нищего.

– Митяй, – сказал Лука медленно. – Какой сейчас год?

Кузнец моргнул. Впервые с начала разговора его глаза дёрнулись – не к Луке, а куда-то в сторону, влево и вверх, словно ища ответ на небе.

– Год? – переспросил он.

– Год. Какой?

Молчание. Митяй стоял неподвижно, и ведро в его руке тоже застыло, не покачиваясь. Даже верёвка не скрипела. Деревня вокруг словно затаила дыхание.

Потом Митяй улыбнулся. Улыбка была широкая, добродушная – и абсолютно пустая.

– Хороший год, Лука. Урожайный.

– Это не…

– Нынче небо хмурое, – сказал Митяй ровным голосом. – К грозе, видать.

Лука отступил на шаг. Потом ещё. Развернулся и пошёл прочь – быстро, почти бегом. За спиной снова заскрипел ворот, и Митяй крикнул вслед:

– Заходи вечерком, Лука! Подкову справим!

Какую подкову? У меня нет лошади. У меня никогда не было лошади.

Лука не обернулся.

Деревня не кончалась.

Это было глупо – три десятка дворов, он прошёл их тысячу раз, он знал каждую выбоину в дороге, каждую лужу, каждый покосившийся столб. Но сегодня улица тянулась и тянулась, и дворы мелькали мимо – одинаковые, серые, неотличимые друг от друга.

Баба Нюра трясла половик.

Снова?

Лука остановился. Посмотрел назад. Он точно помнил, что прошёл мимо дома Прохоровых, – это было… когда? Минуту назад? Пять? Он сосчитал дворы впереди: пять до околицы. Обернулся – пять дворов позади. Но дом Прохоровых был третьим от края, значит…

Голова закружилась.

– Здорово, Лука, – сказала баба Нюра, выбивая половик. – Нынче небо хмурое.

– Я уже проходил здесь, – сказал Лука. Голос прозвучал странно – сипло, как у простуженного. – Только что. Ты уже говорила мне это.

Баба Нюра улыбнулась.

– К грозе, милок. К грозе.

Лука стиснул зубы и пошёл вперёд. Считал шаги: раз, два, три, четыре… На пятнадцатом – околица. Изгородь из жердей, а за ней – поле, а за полем – лес. Он не оборачивался. Не хотел знать, что там, позади. Не хотел видеть, как баба Нюра снова поднимает половик.

*Деревенские*, – сказал он себе. – *Ограниченные люди. Живут по привычке. Ничего не меняется, вот и говорят одно и то же. Ничего странного. Просто… быт. Рутина.*

Объяснение было хлипким, как гнилая доска. Лука чувствовал это. Но хлипкая доска лучше, чем ничего, – есть за что ухватиться.

Он перелез через изгородь и пошёл к лесу.

Поле было мёртвым.

Не в том смысле, что ничего не росло, – трава стояла по пояс, густая и ровная. Но она была *одинаковой*. Лука шёл и смотрел под ноги, и каждый стебель был точной копией предыдущего: та же высота, тот же изгиб, то же количество листьев. Словно кто-то нарисовал один стебель, а потом размножил его тысячу, миллион раз.

И цветов не было. Ни ромашек, ни васильков, ни клевера – только серо-зелёная трава, одинаковая до последней травинки.

Лука сорвал стебель. Покрутил в пальцах.

Трава была настоящей. Или казалась настоящей? Он растёр её между ладонями – должен быть запах, сок, зелёные пятна на коже. Но ладони остались чистыми, а запаха не было. Как с кашей. Как со всем остальным.

Он выбросил стебель и пошёл быстрее.

Лес надвигался – стена деревьев, тёмных на фоне серого неба. Сосны, ели, берёзы. Лука знал этот лес. Исходил его вдоль и поперёк ещё мальчишкой. Ставил силки, собирал грибы, прятался от материного гнева. Там, на опушке, была *его* берёза – та самая, с зарубкой.

Он ускорил шаг.

Лес принял его неохотно.

Ветки цеплялись за рубаху, корни лезли под ноги, а темнота между стволами была гуще, чем должна быть в это время… дня? Лука поднял голову. Сквозь кроны виднелось небо – всё такое же серое, ровное, без солнца. Он не мог понять, где верх, где низ, откуда падает свет. Свет был везде и нигде – рассеянный, мутный, как в пасмурные сумерки.

Который час?

Он не знал. Солнца не было. Теней не было – вернее, тени были, но странные: неподвижные, одинаковые, не зависящие от направления света.

*Сколько я уже иду?*

Он не знал этого тоже.

Деревья вокруг стояли молча. Ни ветерка, ни шелеста листьев, ни птичьего щебета. Тишина была такой плотной, что давила на уши, как вода в глубоком омуте. Лука слышал только свои шаги – хруст веток под ногами, шорох одежды.

*Подожди.*

Он остановился.

Шаги продолжились.

Хруст-хруст-хруст – где-то позади, где-то близко. Лука обернулся. Никого. Деревья, мох, папоротник. Никого.

Шаги смолкли.

Лука стоял и вслушивался. Сердце… нет, сердце не билось. Он *ждал*, что оно забьётся от страха, но грудь была пустой и тихой. Просто тело замерло, и глаза шарили по лесу, и уши ловили тишину.

– Кто здесь? – спросил он.

Лес не ответил.

*Показалось*, – сказал он себе. – *Эхо. Свои же шаги услышал.*

Он пошёл дальше. Быстрее. Не оглядываясь.

Берёза нашлась там, где он помнил, – на маленькой прогалине, в десяти шагах от поваленной сосны. Белый ствол светился в сумраке, как свеча. Лука подошёл и положил ладонь на кору.

*Гладкая. Тёплая? Нет. Не тёплая, не холодная – никакая.*

Он обошёл дерево кругом, ища зарубку.

*Вот она.*

Буквы были на месте – «Л.К.», вырезанные ножом. Лука вырезал их в… когда? Давно. Ещё мальчишкой. Лет десять назад. Нет, больше. Сколько ему сейчас лет? Девятнадцать? Двадцать?

Он не знал. Мысль ускользала, как рыба из пальцев.

Но зарубку он помнил точно. Он вырезал её, когда отец был ещё жив. Отец тогда отругал его за испорченный нож, а потом рассмеялся и показал, как вырезать буквы ровнее. Это было… было…

*Давно.*

Лука провёл пальцем по буквам.

И замер.

Зарубка была свежей.

Не затянувшейся, не потемневшей от времени – свежей, как будто её сделали вчера. Из-под содранной коры сочился сок – липкий, прозрачный, пахнущий весной. *Пахнущий*. Лука впервые за весь день почувствовал запах – резкий, сладковатый, *настоящий*. Он уставился на свой палец, испачканный в берёзовом соке.

*Десять лет.*

Зарубке десять лет. Минимум. Может, больше. Она должна была зарасти, затянуться, почернеть. Берёза *вырастает* за десять лет. Но эта берёза была точно такой же, как в его памяти, – той же высоты, с тем же сломанным суком на уровне глаз, с той же рогатиной наверху.

*Ничего не изменилось.*

Ничего. Ни берёза, ни деревня, ни дед Егор с его забором, ни баба Нюра с половиком. Всё осталось там же, где было десять лет назад. Двадцать. Сто.

*Сколько?*

Лука отступил от дерева. Ноги подкосились, и он сел прямо на мох – мягкий, сырой, одинаковый до последней ворсинки. Голова гудела. Мысли бились, как птицы в клетке.

*Это неправильно.*

Зарубка не могла быть свежей. Время не могло стоять на месте. Люди не могли говорить одно и то же снова и снова. Небо не могло быть серым вечно.

*Неправильно.*

Но если это неправильно, то что *правильно*? Где настоящий мир? Где закаты, где времена года, где люди, которые говорят разное и по-разному? Где… где…

*Где я?*

Лука поднял голову и посмотрел на небо. Серое. Ровное. Бесконечное.

Он закричал.

Крик вышел хриплый, слабый – эхо проглотило его, не донеся до опушки. Лес стоял молча, равнодушно, мёртво. И Лука понял – так ясно, так остро, что захотелось выть, – что никто его не слышит.

Никто никогда его не слышал.

Он бежал.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, темнота смыкалась за спиной, как вода за тонущим. Лука бежал, не разбирая дороги, – прочь от берёзы, прочь от леса, прочь от правды, которая догоняла его с каждым шагом.

*Это сон. Кошмар. Я проснусь. Я проснусь.*

Поле вынырнуло из-за деревьев внезапно – серое, ровное, с одинаковой травой до горизонта. Лука пробежал его, не останавливаясь. Перескочил через изгородь. Ворвался в деревню.

Баба Нюра трясла половик.

– Здорово, Лука. Нынче небо хмурое.

Он пробежал мимо.

Митяй стоял у колодца.

– К грозе, видать.

Мимо. Мимо. Мимо.

Дед Егор стучал молотком.

– Чинить – не перечинить. Вон, штакетина опять расшаталась.

Лука влетел в свой двор. Рванул дверь. Вбежал в избу.

Мать стояла у печи.

– Проснулся, сынок? Каша стынет.

Лука остановился посреди комнаты. Дышал тяжело – по привычке, хотя грудь не горела, и воздуха хватало, и сердце… сердце…

*Оно не бьётся.*

Он прижал руку к груди. Под рёбрами было пусто и тихо. Никакого стука. Никакого движения. Просто – грудь. Просто – тело.

*Мёртвое?*

Нет. Нет, нет, нет. Он *двигается*. Он *думает*. Мёртвые не думают. Мёртвые лежат в земле и…

*А если нет?*

Лука медленно опустился на лавку. Уставился на свои руки. Обычные руки. Его руки. Но сколько им лет? И сколько они уже *такие* – без пульса, без тепла, без жизни?

Мать мешала пустой горшок. Ложка ходила по кругу – зачерпнуть, помешать, зачерпнуть. Движения были плавными, бесконечными. Механическими.

– Мам, – сказал Лука тихо. – Когда умер отец?

Ложка замерла на мгновение. Потом продолжила.

– Каша стынет, сынок.

– Мам. Когда. Умер. Отец.

Мать обернулась. Глаза – пустые, гладкие, как речные камни.

– Нынче небо хмурое, – сказала она. – К грозе, видать.

Лука закрыл лицо руками и заплакал.

Но слёз не было.