Читать книгу Тихая Заводь - - Страница 5

Дом встретил его тишиной.

Мать стояла у печи – там же, в той же позе. Ложка ходила по кругу. Лука закрыл за собой дверь и прислонился к косяку. Ноги гудели, хотя уставать было нечему. Привычка тела, оставшаяся от жизни.

– Проснулся, сынок? Каша стынет.

Лука не ответил. Прошёл к лавке, сел. Вытащил из-под рубахи коробку и поставил на стол. Жестяной китаец улыбался ему с крышки – бессмысленно, вечно.

*Я мёртв.*

Слово перекатывалось в голове, как камень в пустом ведре. Гулко, тяжело.

– Мам, – сказал он. – Сядь со мной.

Ложка остановилась. Мать обернулась – медленно, по частям, будто кто-то тянул её за ниточки. Глаза смотрели мимо. Сквозь.

– Каша стынет, сынок.

– Я не хочу каши. Я хочу, чтобы ты села.

Мать моргнула. Раз. Другой. Потом – словно что-то щёлкнуло внутри – подошла к столу и опустилась на лавку напротив. Руки легли на колени, спина выпрямилась. Кукла в ожидании приказа.

Лука смотрел на неё и искал – хоть что-то. Искру узнавания. Тень любви. Отголосок той женщины, которая пела ему колыбельные, которая целовала ссадины, которая плакала на похоронах отца.

Ничего.

Лицо было знакомым, но *пустым*. Как маска, снятая с живого человека и надетая на чучело.

– Ты помнишь меня? – спросил Лука. – Помнишь, как я родился? Как учился ходить? Как ты меня ругала за разбитый горшок?

Мать улыбнулась. Губы раздвинулись, обнажив зубы.

– Хороший мальчик, – сказала она. – Послушный.

– Это не ответ.

– Нынче небо хмурое. К грозе, видать.

Лука отвернулся. Горло саднило – фантомная боль, память о слезах, которые больше не могли пролиться.

*Она не здесь. Никогда не была. Это… оболочка. Эхо. Как и всё остальное.*

Он посмотрел в окно.

Небо не изменилось. Та же серая муть, тот же рассеянный свет без источника. Сколько он уже бодрствует? Часов пять? Десять? День должен был кончиться. Должны были наползти сумерки, выступить звёзды…

*Звёзды.*

Лука напрягся, пытаясь вспомнить звёзды. Ковш Медведицы. Млечный путь. Луну – жёлтую, круглую, похожую на каравай.

Образы были смутными, как отражение в мутной воде. Он *знал*, что звёзды существуют. Но не мог вспомнить, когда видел их в последний раз.

*Никогда. Я никогда не видел здесь звёзд.*

– Мам, – сказал он, не оборачиваясь. – Когда ты последний раз видела закат?

– Каша стынет, сынок.

Лука закрыл глаза.

* * *

Время шло – или не шло, он не мог понять.

Лука сидел у окна и смотрел на небо. Ждал хоть какого-то изменения – луча, просвета, тени. Ничего. Серое оставалось серым. Свет – безликим. Мир – застывшим.

В какой-то момент он понял, что мать снова стоит у печи. Он не видел, как она встала. Просто – сидела напротив, потом – уже стояла у горшка, и ложка снова ходила по кругу.

*Перезагрузка.*

Слово выплыло ниоткуда. Странное слово, незнакомое. Но оно подходило. Мать *перезагрузилась* – вернулась в исходное состояние, как заводная игрушка, у которой кончился завод, и её снова повернули ключом.

Он встал и вышел на крыльцо.

Деревня лежала внизу – неизменная, одинаковая. Дед Егор стучал молотком. Раз-два-три. Раз-два-три. Всегда три удара, потом пауза, потом снова. Марьяна стояла у колодца – силуэт на фоне серого неба, рука на вороте. Баба Нюра…

Лука не хотел смотреть на бабу Нюру.

*Авдотья сказала – пережить ночь. Значит, ночь всё-таки настанет?*

Он ждал.

* * *

Сначала он не понял, что изменилось.

Небо было всё таким же серым. Свет – таким же ровным. Но что-то *сдвинулось*. Воздух стал тяжелее, гуще. Дышать – сложнее. Лука поднял голову и увидел: серое темнело. Не как при закате – постепенно, красиво – а как при болезни. Свет уходил, но на его место приходила не тьма. Приходила *муть*.

Молоток деда Егора смолк.

Лука посмотрел в сторону его двора. Старик стоял неподвижно, опустив руки. Голова задрана вверх, рот приоткрыт. Словно прислушивался к чему-то.

Марьяна застыла у колодца. Ведро повисло на полпути – верёвка не скрипела.

Тишина.

Абсолютная, давящая тишина. Ни скрипа, ни шороха, ни далёкого лая. Деревня замерла – целиком, разом, как механизм с лопнувшей пружиной.

*Началось.*

Лука не знал, откуда пришла эта мысль. Но она была правильной. Он чувствовал – не телом, чем-то другим – как воздух вокруг наливается ожиданием. Как пространство сжимается. Как время, застывшее на весь бесконечный день, вдруг *лопнуло* – и хлынуло.

Первым пришёл запах.

Дым.

Лука втянул воздух – машинально, по привычке – и едва не задохнулся. Горький, едкий запах горящего дерева. Горящей соломы. Горящего… *мяса*?

Он закашлялся, хотя кашлять было нечем.

А потом он увидел огонь.

* * *

Пламя вырвалось из крыши крайнего дома – рыжее, жадное, живое. Оно было *настоящим*. Ярче всего, что Лука видел за этот серый день, – ослепительным пятном на фоне мути.

Дом горел.

Потом – следующий. И следующий. Огонь перепрыгивал с крыши на крышу, как зверь, почуявший добычу. Он двигался слишком быстро – не так, как должен двигаться огонь. Словно кто-то поджигал дома изнутри, один за другим.

Лука стоял на крыльце и смотрел.

Он должен был бежать. Кричать. Звать на помощь. Но ноги не слушались. И голос пропал. И всё, что он мог – смотреть, как деревня *вспоминает*.

Люди начали выходить из домов.

Не люди – *тени*. Силуэты, сотканные из дыма и страха. Лука видел, как баба Нюра выбегает на крыльцо, как её одежда вспыхивает, как она падает – беззвучно, с открытым ртом. Видел, как дед Егор колотит в дверь горящего амбара, пытаясь выпустить скотину, как потолок рушится ему на голову. Видел, как Марьяна бежит к реке – и огненная стена отрезает ей путь.

*Это было. Это уже было. Они вспоминают, как умерли.*

Огонь добрался до его дома.

Лука почувствовал жар – первое настоящее ощущение за весь день. Жар, и треск, и запах дыма. Пламя лизнуло крыльцо, и он отступил назад, споткнулся, упал.

Его кожа начала лопаться, но Лука почти радовался. Боль была яркой, ослепительной, *цветной*. Она была лучше пустоты. Лучше серости. Он горел и чувствовал себя живым впервые за двести лет.

И тогда пришли воспоминания.

* * *

*Ночь.*

*Лука просыпается от крика. Мать? Нет – соседка, где-то на улице. Голос тонкий, животный, полный ужаса.*

*Пожар.*

*Он вскакивает. Рубаха, порты – где? Некогда. Босиком, в одном исподнем, он бежит к двери. Дым уже сочится сквозь щели – серый, густой, как овсяный кисель.*

*– Маша!*

*Сестра. Маленькая, шестилетняя. Спит в углу, за занавеской. Лука бросается к ней – занавеска уже тлеет, искры сыплются сверху. Хватает её на руки – тёплую, сонную, испуганную.*

*– Лука? Лукша, что…*

*– Держись за шею. Крепче!*

*К двери. Толчок плечом – выбить. Дверь поддаётся, и в лицо бьёт волна жара. Крыльцо горит. Двор горит. Всё горит.*

*Он прыгает через огонь. Маша кричит ему в ухо. Земля – твёрдая, холодная, живая – под босыми ногами. Он бежит. К реке. К воде. Прочь от этого ада.*

*Останавливается.*

*Оборачивается.*

*Мать. Мать ещё в доме.*

*– Сиди здесь, – он опускает Машу на землю. – Сиди и не двигайся. Я вернусь.*

*– Лука, не…*

*Но он уже бежит обратно. К дому, охваченному пламенем. К матери, которая кричит где-то внутри. Он должен успеть. Он успеет.*

*Дверь. Дым. Жар.*

*Он не видит ничего. Глаза слезятся, лёгкие горят. Он ползёт на четвереньках, зовёт мать. Голос срывается. Потолок трещит.*

*Рука – её рука – в темноте. Он хватает, тянет. Она тяжёлая. Почему она такая тяжёлая? Балка. Балка придавила ей ноги.*

*– Уходи, – шепчет мать. – Сынок, уходи…*

*– Нет!*

*Он тянет. Тянет. Тянет.*

*Потолок рушится.*

* * *

Лука очнулся на земле.

Холодная. Сырая. Настоящая.

Он лежал во дворе, лицом в грязи. Над ним было небо – серое, ровное, равнодушное. Никакого огня. Никакого дыма. Никаких криков.

Деревня стояла – целая, невредимая.

Лука перевернулся на спину и жадно втянул воздух, ища хоть каплю дыма, хоть след того огненного ада. Ничего. Воздух был стерильным, пустым, как дистиллированная вода. Мир стер все следы, словно брезгливая хозяйка вытерла пятно со стола.

Во рту исчез привкус гари – остался только вкус собственной мертвечины.

*Я вспомнил.*

Вспомнил, как умер. Девятнадцать лет. Пожар. Вернулся за матерью. Не успел.

*Маша.*

Сестра. Он оставил её у реки. Спасла ли она себя? Выжила ли? Прожила ли жизнь – длинную, счастливую, полную всего, чего он лишился?

Лука не знал. Не мог знать. Не мог даже *спросить* – потому что там, снаружи, прошло… сколько? Двести лет? Триста?

*Маша давно умерла. Давно стала прахом. А я – всё ещё здесь.*

Он сел. Огляделся.

Изба стояла на месте – бревенчатая, крепкая, без следов огня. Из трубы не вился дым. Дверь была закрыта.

Лука встал и толкнул её.

Мать стояла у печи.

– Проснулся, сынок? Каша стынет.

Он застыл на пороге.

*Это… это что? Снова? Опять?*

– Мам, – сказал он хрипло. – Какое сейчас время?

– Нынче небо хмурое. К грозе, видать.

Лука прислонился к косяку. Ноги не держали.

*День начался заново. Тот же день. Та же каша. Те же слова.*

Он подошёл к окну и посмотрел наружу.

Дед Егор чинил забор. Марьяна стояла у колодца. Баба Нюра трясла половик.

*Все живы. Все целы. Все – на своих местах.*

Как будто ночи не было. Как будто пожар – привиделся. Сон, морок, галлюцинация.

*Но я помню.*

Помню жар. Помню крик матери. Помню, как потолок падал мне на голову.

*Каждую ночь. Они переживают это каждую ночь.*

И забывают. Просыпаются – и забывают. И снова говорят про небо, про грозу, про кашу. Снова чинят забор, трясут половик, скрипят воротом.

*А я – помню.*

Лука сжал кулаки.

Вот в чём проклятие. Не смерть. Не серое небо. Не безвкусная каша. Проклятие – в памяти. В том, что он *знает*, а они – нет. В том, что каждую ночь он будет гореть заживо, и каждое утро – просыпаться в том же сером дне.

*Вечность.*

Слово упало в сознание, как камень в колодец. Гулко. Тяжело. Окончательно.

Лука развернулся и вышел из дома.

* * *

Авдотья ждала его у колодца.

Не у того, где Марьяна, – у другого, старого, заброшенного. Она сидела на покосившемся срубе и смотрела на Луку немигающими глазами.