Читать книгу На краю Империи: Братство Спящего Барса - - Страница 3

Глава 3. Укрытие на 28

‑

й версте.

Погоня окончилась, оставшись позади в клубах влажного тумана и криках с крыш Миллионки. Друзья добирались до убежища окольными путями, меняя извозчиков и часть пути проделав пешком по раскисшим от дождя просёлочным дорогам. Когда сквозь частокол дождевой завесы показался спокойный морской залив и тёмный силуэт одинокой сопки у берега, Артём почувствовал, как сжатые тиски в груди наконец ослабели.

Домик Ли Мина приютился у самой кромки воды, словно робкий путник, решивший передохнуть у границы бескрайней стихии. Ветхие доски, потемневшие от времени и солёных брызг, едва выдерживали натиск буйного манчжурского винограда, чьи коричневатые лозы оплетали стены, пробиваясь сквозь трещины, цепляясь за карнизы, будто пытаясь поглотить строение целиком.

Дом буквально прижимался к подножию небольшой, но крутой безымянной сопки – её каменистый мыс, изрезанный временем и непогодой, сохранивший лесистую поросль лишь с восточной стороны и на вершине, решительно врезался в тихие волны Углового залива. Вода здесь была особенной: в ней смешивались оттенки бирюзы и глубокого изумрудного, а прибой ласково шептал что‑то неразборчивое, разбиваясь о прибрежные валуны.

Позади сопки неспешно шелестела небольшая речка – её мутноватая струя, рождённая в дальних сопках, неторопливо вливалась в морские воды, словно делилась с ними сокровенными тайнами. В месте слияния двух стихий воздух дрожал от едва уловимого тумана.

Чуть поодаль, теряясь в дождливых сумерках, уходили вдаль железнодорожные пути. В последних лучах заходящего солнца их стальные нити, сверкая, исчезали под густой кроной деревьев. Время от времени тишину нарушал протяжный гудок проходящего товарняка – его тяжёлый выдох разносился над водой, а в воздухе повисал терпкий запах угольной пыли, смешиваясь с ароматами моря и влажной хвои.

Это место существовало словно вне времени и пространства – ни город, ни деревня, а таинственное пограничье, где встречались стихии и эпохи. Здесь пахло солёным ветром, пропитанным йодом и свободой; влажной хвоей, хранящей память тысячелетий; угольной пылью, напоминающей о неумолимом движении прогресса. В каждом вдохе ощущалась особая гармония – хрупкий баланс между дикой природой и следами человеческой деятельности, между вечностью и мимолетностью.

Сумрак медленно окутывал домик, превращая его в таинственный силуэт на фоне дождливого неба. В окнах мерцали отражения фонарей в руках путников, словно маяк для тех, кто искал убежища в этом странном, прекрасном месте на стыке миров.

– Отец купил этот дом лет двадцать назад, – пояснил Ли Мин, отпирая массивный амбарный замок. – Говорил, что здесь воздух не такой густой, как в городе. И мысли проветриваются лучше.

Внутри пахло старым деревом, сушёными травами и пчелиным воском. Небольшая, но при этом имевшая два этажа постройка была обставлена с аскетичным комфортом: походная койка, стол, заваленный чертежами и ворохом старых карт, и главное – огромная «голландская» печь, уже истопленная сторожем домика. Тот жил за речкой и следил не только за безопасностью постройки, делая периодические обходы, но и за состоянием домика. Друзьям повезло, что именно этим вечером было по‑осеннему прохладно и дождливо – это подвигло старика истопить печь, чтобы предотвратить отсыревание жилища.

Пока Нимаха молча и привычно обходил периметр, проверяя запоры на окнах и окидывая взглядом подступы к дому, Артём развесил у печи свой промокший сюртук.

– Ладно, – начал он, садясь на табурет и чувствуя, как усталость накатывает волной. – Они знают, что мы вместе. Они знают, что дневник и карта у нас. Это явно утвердит их в мысли, что начало нити у нас в руках и мы будем тянуть за эту нить, чтобы распутать. Но что дальше? Моё предложение – через человека в жандармском управлении навести справки о всех, кто прибыл во Владивосток за последнюю неделю, – на случай, если убийца приезжий. Нужно опросить соседей и поискать свидетелей, кто мог что‑то видеть и слышать в роковую ночь убийства. Ещё обязательно поговорить с горничной Лавровых. Она могла больше запомнить о загадочном человеке, навещавшем профессора в последние дни, а возможно, тоже замечала слежку за учёным…

Ли Мин, ставя на стол чугунный чайник, покачал головой:

– И этим мы громко объявим «Братству», что официальные власти в курсе их символики и связывают их с убийством профессора. Нет. Сначала – шаман. Он знает, что искал Лавров. Зная цель, мы вычислим и охотника. Все нити ведут в тайгу.

– В тайге не будет твоих жандармских списков, Волков, – глухо проговорил Нимаха, поворачиваясь к ним. – И твоих китайских сетей, Мин. Там есть только след. И тот, кто умеет его читать. Мой двоюродный брат видел неделю назад чужаков у реки Лефу. Не наших, не китайских торговцев. Городских, с руками, не приученными к топору. Они спрашивали про «каменные плиты с драконами».

Воздух застыл в напряжённой тишине, словно сам замер в ожидании не озвученных слов. Спор повис между ними – незримый, но ощутимый, как натянутая струна. Все понимали: правда не лежит на поверхности, она прячется где‑то в глубине, в сумрачных закоулках истины, куда не добраться простым взглядом.

Наконец, решение было принято – тихо, без лишних обсуждений, как принимают неизбежное. Наутро, с первыми лучами солнца, они отправятся в путь. С первой же попутной подводой со станции Угольная двинутся вглубь материка – туда, где величественные предгорья Сихотэ‑Алиня возносили свои тёмные силуэты к облакам, словно стражи неведомых тайн.

Вечер потянулся тихий и долгий. Нимаха, усевшись на ступеньки небольшого крыльца, точил свой охотничий нож – и скрежет стали был единственным резким звуком, нарушавшим покой, не считая редких вскриков ночных птиц где‑то в лесу и грохота колёс, проходящих мимо поездов. Дождь к тому времени уже закончился, и волны мерно шептались, накатывая на песчаный берег совсем рядом с боковой стеной домика.

Ли Мин раскладывал на столе нехитрые припасы для дороги: не консервы, а сушёную рыбу, сухари, соль. И «инструменты дипломата»: табак – редкий для подношений, кусок качественного шёлка, бутылку хорошей водки.

– Помнишь, как мы в первый раз на Тобызина пробрались? – вдруг, глядя на остывающие угли в печи, сказал Артём. – На той вонючей рыбацкой шаланде. Ты, Мин, тогда с собой свой первый «дымовой фонарь» притащил.

Ли Мин усмехнулся:

– А ты, Волков, пытался всем видом показать, что это ты всё организовал, хотя просто за нами увязался. А Нимаха нас потом полдня от злого сторожа прятал в гроте, потому что ты на скале свой проклятый блокнот обронил.

– Там орлы гнездились, – хрипло рассмеялся Нимаха, не отрывая взгляда от клинка. – А ты, городской, полез как в свой кабинет. Чуть не слетел вниз. Тогда ещё кудрявый был, пацан.

Они смеялись, и на мгновение тяжёлый груз дела и взрослой ответственности отступил, вернув им отблеск той самой, давней дружбы, что скреплялась не общим делом, а просто – совместно прожитыми годами.

На следующее утро, наняв на станции Угольная тряскую подводу, они двинулись на север. Городской шум и грохот поездов быстро сменились оглушительной тишиной, нарушаемой лишь криком коршуна да скрипом телеги. Воздух стал другим – густым, хвойным, пьянящим. Артём смотрел на уходящие в небо вершины кедров и чувствовал себя чужим, затерянной песчинкой в этом великом безмолвии.

Ли Мин был сосредоточен: его взгляд скользил по карте, сверяя путь с реалиями. А Нимаха… Нимаха преобразился. Он сидел на облучке неподвижно, но каждый его мускул был напряжён, как у зверя на охоте. Он не смотрел – а впитывал. Он не слушал – а слышал.

На подводе друзья доехали до хутора Ходосевича. Их возница остановился чуть поодаль от построек и, распрощавшись с путниками, уехал восвояси. А Артём, Ли Мин и Нимаха продолжили свой путь пешком, ещё дальше углубляясь в дикие заросли уссурийского края.

Вечером, когда первые фиолетовые тени сумерек, опустились на тайгу, путники разбили лагерь у безымянного ручья. Вода журчала между камней, словно пересказывала древнюю сказку, а воздух уже наполнился прохладой и терпким запахом хвои.

Нимаха вернулся с краткой разведки – бесшумный, как лесной дух. Не говоря ни слова, он бросил к пылающему костру несколько находок. Пламя вздрогнуло, облизнуло предметы языками огня, на мгновение высветив их в зловещем оранжевом свете.

– Не наши, – коротко бросил Нимаха. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога.

Это были гильза от новенького револьвера, обрывок петербургской газеты и окурок папиросы – дорогой, иностранной марки. Артём медленно наклонился, взял окурок двумя пальцами. В ноздри ударил тонкий аромат табака – не грубого местного, а изысканного, с нотками ванили и миндаля. Он внимательно всмотрелся в ленту – и сердце сжалось. Рисунок, цвет, даже мельчайшие завитки орнамента… Всё совпадало с тем, что он нашёл в кабинете профессора, зажатым в мёртвых пальцах.

Тишина лагеря вдруг стала гнетущей. Даже треск костра и журчание ручья словно отдалились, превратившись в фоновый шум. Артём медленно выпрямился, глядя в темноту, где за деревьями таилась неведомая угроза.

«Братство» не просто шло по их следу. Оно было уже здесь, в тайге – всего на несколько шагов впереди. Возможно, сейчас чьи‑то глаза наблюдали за их костром из чащи, а чьи‑то пальцы сжимали оружие, готовое выстрелить в любой момент.

Гонка началась по‑настоящему. И ставкой в ней была уже не только разгадка тайны профессора Лаврова. На кону стояли их жизни. Каждый шорох в темноте, каждый неясный силуэт между деревьями теперь воспринимался как предупреждение. Тайга больше не казалась безмолвной – она дышала, наблюдала, хранила секреты, которые могли как открыть истину, так и похоронить их навсегда.