Читать книгу Кего - - Страница 3

Аза Масси проснулась оттого, что по её щеке крался хитрый солнечный лучик.

К превеликому сожалению, она сразу же поняла, что это не какой-нибудь шмель, а именно луч. Это означало, во-первых, что прихлопнуть его не удастся, и во-вторых, что уже порядочно времени, даже уже не позднее утро, а день. Окна её кабинета выходили на юг, и солнце досюда добиралось только после полудня.

– Чёрт, два чёрта, надо было шторы вчера задёрнуть! – выругалась Аза, поворачиваясь на другой бок.

Диван был офисным, но дорогим и удобным, обтянутым какой-то ультрасовременной тканью, которую можно протирать тряпочкой, чистить щёткой, а можно ничем не протирать и не чистить, потому что ткань эта как-то и не пачкалась. При этом ощущения от неё были самые приятные – как от чего-то полностью натурального и на самом деле тканного, а не клеёнчатого, дерматинового или какой-нибудь труднопроизносимой синтетики.

Аза спала здесь всю неделю – и никаких нареканий. А ведь она не всегда даже косметику снимала. Порой, ленясь, так и укладывалась «при полном мейкапе» и только с утра побеждала свою лень. А как-то раз и с утра не победила. Плюнула и лишь слегка поправила ущерб, всё-таки нанесённый ночёвкой, хотя она и не имела обыкновения утыкаться носом в своё «лежбище».

Некоторые, скажем, плачут в подушку. Но не Аза. Аза была бойцом по жизни. По жизни, которая не сложилась, и она точно знала, кто в этом виноват. В этом были виноваты мужчины.

С этой мыслью она ежевечерне засыпала и с нею же просыпалась по утрам или, как сейчас, днём.

Перевернувшись на другой бок и пытаясь снова провалиться в сон, она стала представлять, что по её щеке полз не луч и даже не шмель, а маленький такой мужчинка. Мерзкий, как они все, с лживыми глазками, шаловливыми ручонками и какими-нибудь пакостными намерениями – других у них не бывает. И что она как следует хлопнула по нему своей широкой плоской ладонью!

Всякую живность Аза просто не любила, а мужчин – ненавидела.

Живность, за небольшим исключением, – что-то бесполезное и путающееся под ногами, как какой-нибудь перемещающийся мусор, а мужики ещё и вредны. Они – зло во плоти, созданное для того, чтобы испоганить этот мир в целом и Азину жизнь в частности.

Корни такого мужененавистничества уходили далеко и глубоко, в те времена, когда Аза Масси была просто Сашенькой Мусиной, только что закончившей школу и поступившей в Мединститут, несмотря на огромный конкурс.

По тогдашней традиции, не успели счастливые абитуриенты нарадоваться зачислению, как их отправили в какую-то богом забытую Масловку, на картошку, капусту и прочие замечательные штуки. Замечательные, когда они у тебя в тарелке. С маслом. А когда ты месишь грязь на каком-то бесконечном поле под серым неуютным небом, готовым разразиться новым дождём, всё это не кажется таким уж замечательным.

Окончательно увязнув в грязи, Саша стояла с полным ведром картошки и понимала, что двигаться дальше она не в состоянии – ни с ведром, ни без ведра. Пытаясь сделать шаг, она чувствовала, что поднимает только ногу, а сапог остаётся в грязевой трясине.

Не придумав, как выйти из положения (не кричать же «помогите!»), юная красавица решила, что пусть положение выруливает само. Она поставила ведро прямо в грязь и стояла, спокойно наблюдая за тем, как мимо неё снуют парни и девушки, оттаскивая собранное в грузовик.

На их сапоги тоже поналипала грязища, но увязла пока только Саша. Приятного в этом было мало, но и очень уж сильно её не смущало. Она была вполне уверенной в себе девушкой, чему, надо сказать, немало способствовала её внешность.

Сашенька была миниатюрной смуглой красоткой с блестящими, чёрными как ночь глазами, точёным носиком и пухлыми губками, не требующими помады. Её собранные в длинный шикарный хвост волосы вились мелкими пружинками, а идеально сложенной фигурке могла бы позавидовать любая. Что-то в ней было от изящной статуэтки, и от цыганочки, и от эльфийки Масси из популярного в то время аниме.

Даже в этом месиве грязи, в явно не подобранных по размеру резиновых сапогах, грязной футболке и неровно обрезанных шортах она выглядела сногсшибательно, так, словно нарядилась подобным образом в шутку.

Был, правда, у неё один недостаток, но чтобы его заметить, надо было приглядываться так, как редко приглядываются при первом знакомстве, а некоторые и вообще никогда. У Саши были великоватые для её роста кисти рук. Широкая и плоская ладонь была некой диспропорцией её сложения. Зная это, при каждом удобном случае она убирала руки в карманы. Так она сделала и теперь. И это придавало её виду дополнительное очарование – очарование независимости.

Она видела, как кривят на неё свои физиономии девчонки и как заинтересованно поглядывают пацаны, но никто не решался заговорить.

Группу привезли в Масловку только вчера вечером и поселили в двух разных местах – в клубе и двухэтажном общежитии, когда-то бывшем колхозным. Саша оказалась в общежитии. А утром, когда к общаге подошёл грузовик везти их на поля, юная «эльфийка» только поднялась с постели и не соизволила поторопиться.

В итоге уехали без неё, и руководитель группы, седой как лунь гистолог Тимошин, отправил её к клубу, откуда «клубные» вот-вот должны были выезжать на другое поле, поближе.

Если со своими, общежитскими, Саша уже более-менее перезнакомилась, то из «клубных» не знала пока никого. Да и не стремилась узнать. Откровенно говоря, никто ей не нравился.

Девчонки косились недоброжелательно (а когда они желали добра красавицам? никому не хочется быть «некрасивой подругой»!), а сильная половина едва ли была сильной – пацаны подобрались какие-то тщедушные, одни явные ботаники, другие просто ничем не выдающиеся вчерашние школьники. Кроме одного.

Его Саша заприметила ещё вчера, в автобусе. Про себя она прозвала его лучником – из его рюкзака действительно торчали лук и стрелы. Именно поэтому Сашино сердце ёкнуло в первый раз.

Накануне ей снилась летящая стрела. Стрела просто летела, и не было больше никого и ничего. А потом вдруг в кадре сна появилась Саша, и эта стрела попала ей прямо в сердце.

Саша поняла это как любовную символику. Теперь же символика обретала конкретику.

«Лучник» был высоким, но не долговязым. Хвост из русых волос не делал его нелепым, как это часто бывает с «хвостатиками». Серьёзный взгляд серо-голубых глаз, на какие-то секунды остановившийся на Саше, заставил её смутиться, и сердце снова ёкнуло, что вообще-то было ей несвойственно. Имея такую яркую внешность, юная богиня красоты давно научилась относится к мужским взглядам спокойно. Скорее взгляды были беспокойными. Желание трудно спрятать, особенное если оно – единственное, что выражает этот самый взгляд.

Но «лучник» смотрел по-другому. В его глазах блеснул интерес, явно больший, чем просто желание.

Когда Сашу, застрявшую в грязи, вдруг кто-то подхватил на руки, она подняла голову и увидела эти серьёзные серо-голубые глаза, и в них – всё тот же неподдельный интерес.

– Почему не работаем? Встали и стоим? – спросил «лучник», перенеся Сашу на твёрдую почву, вернее почва и тут была размякшей, но всё-таки уже не такой непролазной трясиной.

– А ты что тут, главный? – задиристым вопросом ответила Саша.

– Да, – спокойно согласился «лучник». – Я староста.

– Если не буду работать, убьёшь меня из лука? – усмехнулась девушка. – Кстати, где он?

– В полях-то он мне зачем? Вечером пойду в лес, тогда возьму.

– Я тоже.

«Лучник» вопросительно посмотрел на Сашу.

– Тоже пойду в лес, – выразилась понятнее она. – Хочу научиться стрелять из лука.

– Тогда скажи: «Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!».

– Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!

Она говорила это скорее в шутку, с задорным вызовом, но глянув друг другу в глаза, оба они сразу поняли, что так и будет. И так и было.

Тем вечером, в лесу, они стреляли из лука. Натруженные тасканием вёдер мышцы рук буквально сводило судорогой, и они бросали лук и стрелы на траву и целовались, целовались до умопомрачения.

Рискуя быть съеденными комарами, они валялись по траве, продолжая целоваться. На радость этим бесстыжим пищащим летунам, они снимали и без того не многое скрывающую одежду и любили друг друга так, что переставали замечать не только летунов, но и сам лес.

Для Сашеньки это был первый опыт, что очень удивило Лёву – «ведь ты такая… лапочка». Саша только фыркнула. Подобной логики она не понимала. И что, если лапочка? Таскаться по кустам с кем попало? Да, она себя любила и берегла. Для того, кому будет действительно нужна. И она его нашла.

Знала бы Сашенька, что говоря эти слова, она как раз это и делала – таскалась по кустам с кем попало! Знала бы, что Лёва её предаст и забудет!..

Но не знала. Впереди была целая недели любви, бурной и, как Сашеньке казалось, – настоящей.

Искусанные комарами и мошкарой в первую, «лесную» ночь, влюблённые решили не повторять ошибок, и следующей ночью спали уже в клубе, закрывшись в каморке со швабрами и прочим уборочным инвентарём. На пол они кинули матрац – и были счастливы. Правда, утром Саше пришлось встать на полчаса раньше, чтобы прошмыгнуть в общагу и разделить трудовую участь уже со своими, «общаговскими». К своим под утро Саша возвращалась всю неделю, какие-то формальности соблюдать влюблённые всё же пытались. Проснуться на полчаса раньше – не такая уж запредельная плата за настоящее чувство.

Лёва сам заикнулся о женитьбе.

– Но нам ведь ещё учиться и учиться, – задумчиво проговорила Саша.

– Ну так что? Женатые не могут учиться?

– Могут, – улыбнулась Саша. Она никогда не слышала, чтобы в учебных заведениях запрещали заключать браки.

Первым звоночком было предупреждение Аллы Строковой – с ней Сашенька не то чтобы подружилась, но общалась больше, чем с другими. Алла сказала, что на ночь глядя по этажу ходил руководитель группы Тимошин и искал её, Сашу. Он был зол и бормотал что-то угрожающее, мол, не потерпит «блуда у него под носом».

Саше сразу подумалось, что кто-то настучал. Претендентов на эту роль было более чем достаточно. У влюблённых всегда есть завистники, и совсем не все одобряли эти «каморочные ночёвки».

На некоторое время всё затихло. Днём уже довольно привычно работалось, а ночью любилось. Парочка строила планы, в которых хватало места и учёбе и семье, и узнавала друг друга всё лучше.

Оказывается, лук Лёве сделал отец, сложным образом обработав трубу ПВХ, а узоры на ней – мамина работа.

– Да они у тебя умельцы, – подхватила Саша. – Вот бы поскорее с ними познакомиться!

– Мама и есть умелец. Она художник-оформитель. А папа – рентгенолог, но он тоже на все руки мастер, – с явственной гордостью в голосе пояснил влюблённый «лучник». Трудно было не заметить, что родители для него – авторитет.

Познакомиться с ними пришлось совсем не так, как планировалось…

В один непрекрасный вечер Тимошин буквально ворвался в каморку к парочке. Время для его появления было самым неподходящим – парочка, что называется, made love: Саша была сверху, и это был огонь. Лёва уже не раз предполагал, что она такая темпераментная потому что смуглая.

– Вот она где! Мусина! Вот оно всё и прояснилось, – с каким-то даже довольным видом заявил Тимошин. – И не стыдно! – добавил он чуть ли не радостно.

Саша ловко вскочила на ноги и, в один момент напялив шорты, высказала Тимошину всё, что она о нём думает. И что он поседел, а так и не поумнел, и что ему тоже хочется да не можется, и что это как раз ему должно быть стыдно – много чего.

Тимошин, который был не только гистологом, но и заместителем директора по воспитательной работе, в свою очередь пообещал, что учиться в этом вузе она будет только через его остывший труп. Этим убедительным обещанием он закончил своё воспитательное вторжение, но увы, это было финалом не только вторжения, но и красивой любовной истории двух молодых и красивых людей, Сашеньки Мусиной и Левы-«лучника» (фамилия у него была довольно дурацкая, и Саша, помнится, смеялась, когда её узнала – Куробеда).

– Зря ты на него так, – подал голос Лёва, когда Тимошин отчалил.

– А как? Может, вообще пусть бы стоял и смотрел, как и чем мы тут занимаемся?

– Зря…

На следующий день приехала Лёвина мама и, просто за ручку забрав с полей, увезла его с собой.

«Общаговские» и «клубные» последние пару дней работали на одном поле, и Саша всё это видела, но издалека. Подойти постеснялась.

Она всё ждала, что Лёва позовёт её сам, но он не позвал. Потом надеялась, что он и его мама будут ждать её в клубе, но и этого не было. А было всё совсем грустно и так, как Саша никак уж не ожидала.

Саша доработала в Масловке до конца трудовой смены, т.е. ещё целую неделю, но Тимошин действительно добился её отчисления, и на учёбу она уже не вышла. Приходила в институт только чтобы поговорить с Лёвой. Тот шарахался от неё как от малознакомой, у которой занял денег, а теперь нечем отдавать. У него даже взгляд стал другим, каким-то мимоскользящим и ненастоящим. Лживым.

Совсем некстати Саша поняла, что ещё и беременна. Некрасивыми окольными путями узнав, где Лёва живёт, она заявилась к нему домой.

Сначала дома была только его мать, и она слушала её с некоторым даже пониманием, но потом появились сам Лёва и его отец, и всё стало окончательно ясно.

Вернее, всё окончательно ясно было и до этого, но Саша запомнила именно этот момент как окончательный.

Женщина смотрела на неё с сочувствием, два мужчины – отчуждённо и как-то брезгливо. Как будто им хотелось от неё отряхнуться, как от чего-то налипшего на штаны. При этом взгляд Лёвы был ускользающим, а взгляд папаши-рентгенолога – наоборот, сверлящим, просвечивающим насквозь, прямо-таки «рентгеновским».

Разговора не получилось. Саша ушла хлопнув дверью так, что сама вздрогнула.

Сашина мать отнеслась к произошедшему просто как к факту. Вырастив и, как она выражалась, «выпустив из родительского гнезда» старшего сына, она почему-то решила, что с неё достаточно, что её долг выполнен и она устала. Она давно уже не участвовала в жизни дочери и часто повторяла: «Твоя жизнь – это твоя жизнь». Денег на аборт сначала посоветовала взять «у того, кто сам знаешь что», потом всё-таки выдала сама. Про институт как про потерю и не заикалась – она почему-то с самого начала не верила, что дочь будет там учиться. «Ты смазливая. А институты для умных».

На этом глупом приключении в Масловке Сашина жизнь и сломалась. Всё, что могло пойти наперекосяк, именно так и пошло.

Аборт сделали неудачный и делали повторно, пришлось ложиться в больницу. Там, то ли от переживаний, то ли от лекарств у Саши началась жутчайшая экзема, сначала на её больших плоских кистях, а потом и на лице. Экзему лечили гормонами – поплыл вес. Саше удалось потом схуднуть, но на точёную статуэтку она больше уже не походила. Что-то сбилось и на место уже не встало.

Экзема тоже не проходила уже никогда, бывало только получше или похуже, но оставаться прежней красавицей с этими пятнами и корками на лице было невозможно.

Поначалу она ещё надеялась поступить в институт, на следующий год, и конечно уже не в Мед, а в любой другой, но всё время болея, выглядя странно, работая где попало, так измоталась, что не нашла в себе сил на этот «образовательный подвиг».

Мужчин она возненавидела на всю оставшуюся жизнь, никаких отношений не заводила, а только время от времени, если выдавался случай, спала с кем-нибудь, чьего лица и имени даже не пыталась запомнить.

Желающих было не особенно много. В чём-то и мужчины – тоже люди, и чувствуют, когда их ненавидят. К тому же, год от года она становилась всё более отталкивающей. Никто не симпатичнеет с годами, но здесь это было как-то очень уж выражено. Теперь, когда на её жизненном пути вырисовалась красивая симметричная цифра «55», даже её голос начал как-то поскрипывать – как несмазанная телега. Движения были широкими и резкими, в одежде появилась нелепость и вычурность.

Однако не так давно кое-что в её жизни пошло в горку.

Дело в том, что пять лет назад её племянник Рудик построил в Солнечном здание офисного типа и всё не знал, как им распорядиться. Хотел сдавать – желающих не нашлось. Но нашлись советчики, которые принесли на хвосте идею – Дом оздоровительных практик.

Набирая команду астрологов, йогов и знахарей, Рудик вспомнил и о тёте, которая время от времени видит какие-то необычные сны и выглядит достаточно странно, чтобы изобразить что-нибудь убедительно эксцентрическое, т.е. как раз то, за чем люди в такие места на самом деле и приходят.

Эксцентричная тётка согласилась сразу. На тот момент она работала кем-то вроде помощника дрессировщика в приехавшем на лето цирке-шапито, и всё, чего ожидала – что выживший из ума морж откусит наконец-то её экземные руки. А тут такое предложение!

Рудик пообещал кабинет, оклад (небольшой, но твёрдый, как его слово) плюс премиальные с каждого довольного клиента. Надо было только придумать, что же она с этими самыми клиентами будет делать.

– Думайте, думайте, – поторапливал племянник, – что будем на табличке писать. Может, так? «Александра Мусина», а ниже: «астролог»?

– Хорош астролог, который из планет только Сатурн и помнит… Чёрт его знает. Придумаю.

– Опять вы чертыхаетесь! А скоро придумаете?

– Скоро, – пообещала она. И вдруг заявила: – Уже!

Идея пришла к ней буквально только что. «Александра Мусина» – совершенно не звучит. Лучше так: Аза Масси. Ведь главное – как называться. Везде одна видимость, везде одна слышимость, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт! На табличке будет написано: «Аза Масси», а ниже: «СМЖ». Специалист по морским животным.

Рудик, помнится, выслушав её, засомневался:

– А при чём тут морские животные? И почему аббревиатура?

– Вот поэтому. Чтобы ходили – и спрашивали. Ты же спросил.

– Ставка на любопытство? Это интересно… Только вы всё равно продумайте, что конкретно будете делать.

– А, неважно, – махнула рукой новонаречённая Аза. – Везде одна видимость.

Разговор был телефонным, и Рудик не видел этого её жеста, но попал в самую точку:

– Нельзя на всё махать рукой. Работать придётся, так что всё-таки продумайте!

– Продумаю, – кивнула Аза.

Выклянчив аванс ещё в прошлую встречу, она тратила его на вкусняшки, по которым успела соскучиться. Помощнику дрессировщика платили столько, что порой приходилось умыкивать рыбопродукты у маразматика-моржа. Мечталось о сладком и сдобном. Но когда появились деньги, она вдруг накупила рыбы, и теперь, беседуя с племянником, наслаждалась пивом с сушёной камбалой. Оторвав плавник и помахав им в воздухе, она вздохнула:

– Чёрт, как это всё… лечит!

– Вас плохо слышно!

– Я не тебе, – сказала она, но спохватилась: – Но и тебе тоже. Я знаю, чем буду занимать клиентов. Снимать негатив!

С тех пор Аза снимала негатив, и это получалось у неё довольно успешно, о чём можно было судить хотя бы по тому, что недостатка в клиентах не наблюдалось.

Интернет в помощь, многое было взято ею оттуда, а что-то – просто из лохматой, с уже хорошо видимой проседью головы (Аза ярко, театрально красила лицо, но никогда – волосы).

Её нисколько не смущало, что она обманывает людей, она была уверена, что первыми начала они, люди. Это они обманули все её ожидания, провалили все надежды.

Как нарочно, в основном её клиентами были мужчины, а уж их-то не было жаль вообще ни в каком случае. Всё у неё получалось. Дела шли очень даже неплохо.

И всё же, как бы ни шли дела, это был закат. Жизнь большей частью прожита. Сколько там её осталось? Оправдывает ли симпатичный розовый закатик весь день, полный штормового ветра, ливня и грязи? Вряд ли. В глубине души Аза продолжала чего-то ждать. Даже не обязательно хорошего, просто какой-то развязки. Чего-то, что могло наполнить её жизнь хотя бы на закате.

В ночь с понедельника на вторник что-то произошло. Она не только не понимала, но даже не предполагала, что бы это могло быть. Только чувствовала. Это была одна из её любимых присказок – «Я чую, я всегда чую!», посмеивалась она. Рудик, когда впервые это услышал (а теперь, когда они общались не раз в несколько лет, а куда чаще, он много чего видел и слышал впервые), сказал: «Это же доцент говорил, из «Джентльменов удачи». И он говорил не «чую», а «чувствую»!». На что тётка, не моргнув глазом, ответила: «Но я же не доцент!».

В понедельник у неё был поздний клиент, какой-то крутой бизнесмен, из тех, что работают, пока солнце не сядет. Ехать домой по ночи не хотелось, тем более что завтра с утра – ранний клиент. Иногда в таких случаях она оставалась ночевать в кабинете.

Жить в Солнечном ей было, конечно, не по карману, на это никаких карманов не хватит, приходилось ездить сюда из города. Или не ездить, оставаться здесь.

Ночью она внезапно проснулась. Шторы были задвинуты, но не до конца, и её взгляд, ещё не полностью освободившийся от образов из сна, уткнулся в какую-то необъяснимую, запредельно яркую вспышку за окном.

Вспышка была видна не только в узкую полоску между шторами, но и через них, а они, надо сказать, были плотными и до сей поры от света защищали самым надёжным образом.

– Черти бы вас покусали, – обругала Аза, по всей видимости, шторы. Но словно спохватившись, резко уселась на диване, бормоча: – Может, это война началась? Ядерная… Всё? Допрыгались?

Время шло, больше ничего не происходило. Аза прошлёпала босыми ногами с дичайшим чёрным педикюром к окну. Ничего. Обычная темнота обычной июльской ночи.

«Может, вообще спросонья показалось?» – подумалось специалистке по морским животным. Вспомнив, что завтра у неё ранний приём (надобится же кому-то снимать этот самый негатив в восемь утра!), Аза отправилась обратно на диван, твёрдо вознамериваясь уснуть.

Так она, собственно, и сделала, но сон, который ей приснился, уверил: нет, ей не показалось. Что-то произошло и продолжает происходить.

Ей снился оранжевый цвет. Он был тёплым, а временами по нему проходили ещё и горячие волны. Во сне Аза находилась в этом цвете, как в воде, и эта «вода» была чем-то, что растворяет любую тревогу, любое недовольство, любое раздражение. В этой «воде» хотелось находиться всегда.

Аза и раньше видела необычные, странные сны, несколько раз они бывали вещими, но что они предвещали, становилось понятно только после события, поэтому толк от таких предвестников был нулевой. Как в случае со стрелой. Или с тем сновидением, где мама мчится с бешеной скоростью на машине и кого-то сбивает – на самом деле случилось наоборот. Но в тех, непонятно-вещих снах, можно было хотя бы попробовать угадать – перевернуть, додумать. Можно было прийти хоть к какому-то, пусть и ошибочному, заключению. А сейчас… Что может предсказывать цвет? О чём говорить?

Весь следующий день она не могла дождаться ночи и точно знала, что ночевать опять останется в Солнечном. Отчего-то ей казалось, что оранжевый сон можно спугнуть, и он не придёт, если она будет спать в другом месте.

Сон повторился. Он повторялся всю неделю, и с каждым разом был всё ярче и ощутимей. Азе начинало казаться, что это оранжевое пространство, его теплота и горячие волны реальнее окружающего мира…

– Чёрт! – прекратила она попытки снова уснуть, прекратила представлять мужчинку, прихлопнутого своей праведной ладонью, и широко распахнула глаза. Сегодня ей не снился этот чудесный оранжевый цвет, вот в чём дело! Что снилось, она не помнила, да это и не важно. Куда делся оранжевый?!

Аза стремительно поднялась, словно куда-то торопится, хотя торопиться было решительно некуда. На сегодня не имелось ни одной записи, а отправиться наконец-то домой, где она не была всю рабочую неделю, можно было и не спеша.

Её неудержимо тянуло на улицу, а поскольку улицы в посёлке – просто длинные ряды крутых заборов, она решила, для начала, прогуляться до магазина, заодно и на завтрак себе что-нибудь купить.

Приводя себя в порядок (в свой, эксцентрический порядок: седеющие лохмы по плечам, толстый слой бордовой помады, от души затонированная экзема, много туши и ещё больше краски для бровей), она с изумлением отметила, что её словно что-то подгоняет.

То, что она ощутила по дороге, было совсем уже странным: у неё появилось ощущение, что она идёт не в ту сторону.

– Я чую, я всегда чую… – пробормотала она.

Какая-то неудержимая сила тянула её в совсем другом, перпендикулярном выбранному, направлении.

Видимо, сила была всё-таки отчасти удержима, потому что Аза буквально притащила себя в магазин, купила всё, что наметила купить, и даже подождала двадцать минут, пока испекут булочки, а когда по выходу её опять потянуло не туда, куда ей было нужно (а нужно ей было обратно, позавтракать), она так и сказала – себе или силе, или обеим сразу:

– Завтрак! Всё остальное – потом.

Ароматный кофе, мороженое и изумительные, похожие на колобков булочки с кремово-творожной начинкой произвели своё волшебное действие – Аза повеселела. Она сидела в кресле перед прозрачным столиком с остатками пиршества, покачивала ногой, закинутой на другую ногу, и смазывала руки кремом от экземы. Вроде бы никуда её уже не тянуло.

– Вэл, – проговорила она, удовлетворённо оглядывая ладони. Они были почти в порядке. Крем был нужен для поддержания этого порядка, а не для экстренной помощи.

Но вдруг, вперив взгляд в полоску на тюбике с кремом, она восхитилась, какая эта полоска оранжевая, и всё началось по-новой: срочно стало куда-то надо! Только теперь уже было совершенно ясно, что чудесный оранжевый цвет из сна и теперешняя необъяснимая тяга туда, куда ей вроде бы низачем не нужно, взаимосвязаны.

Наверно, если бы её спросили, она смогла бы рассказать, на что это похоже: как будто внутри неё появился, вырос какой-то компас, и его стрелка сначала настойчиво и даже властно показывала необходимое направление, а теперь это направление воссияло оранжевым и стало единственным по-настоящему видимым и важным.

Аза встала, стряхивая невидимые крошки (видимые она уже стряхнула) со своего как всегда странного наряда – это было длинное чёрное платье-балахон, расшитое крупными алыми бусинами – и задумчиво произнесла:

– Надо идти…

Куда надо идти, она и знала, и не знала. Было известно только направление, а вот что там или кто?