Читать книгу Кабинет энергопрактика. Отстойник для потерянных Душ - - Страница 5

Три дня звон в голове не проходил. Он не был громким – тонкий, высокий, как комариный писк на самой границе слуха, но постоянный. Фоновая радиопомеха реальности. Особенно он усиливался в тишине: когда Артём пытался уснуть, сидел в пустом кабинете или просто смотрел, как дочь рисует, пытаясь поймать ускользающее чувство покоя. Звон напоминал: ты помечен. На тебя смотрят.

Деньги от Лилит лежали в ящике стола, чужая, толстенькая пачка. Он ещё не потратил ни копейки, как будто прикосновение к ним окончательно втянет его в водоворот. Но искушение висело в воздухе квартиры, гуще запаха ужина. Ольга чувствовала перемену. Она не спрашивала, но её взгляд стал более внимательным, прикосновения – как бы случайными, проверяющими. В её ауре, рядом с той самой трещиной-паутинкой, которую он теперь видел постоянно, появилась тонкая, тревожная рябь. Как от брошенного в воду камня. Камня по имени Лилит.

Он не мог больше ждать. Ожидание разъедало его изнутри. И звон, этот проклятый звон, был не просто меткой. Он был… проводником. Чуть только Артём расслаблялся, граница между мирами начинала зыбиться, искажаться, как в жаркий день над асфальтом. «Фантом» тянул его обратно магнитом болезненного любопытства и страха.

Поэтому в четверг вечером, сказав Ольге, что задержится у клиента (технически это была правда, он сам себе и был клиентом), он остался в кабинете. Выключил свет, отключил телефон, сел в старое кожаное кресло, испещренное трещинками, и приготовился сделать то, чего избегал все эти годы – сознательное, глубокое погружение в тонкий план не для простого «видения», а для путешествия.

Ритуала не было. Только дыхание. Глубокий, медленный вдох, задержка, выдох – будто он готовился к прыжку с большой высоты. Он сосредоточился на звоне в голове. Не пытаясь его заглушить, а напротив – настроился на его частоту. Если это метка, то пусть станет маяком. Он представил, как его сознание, тяжёлое и плотное, как камень, начинает таять, становиться легче, прозрачнее. Как границы тела, начинают размываться.

Сначала отступили звуки улицы: гул машин, далёкие голоса. Потом погасли остаточные пятна света под веками. Мир погрузился в густой, бархатный мрак. И тогда начал проявляться другой мир.

Он не пытался придумывать образы. Он сами начинали проявляться.

Пространство кабинета предстало перед ним в виде скелета из сияющих, холодных линий – энергетических следов. Здесь, на стуле, – его собственный, беспокойный, с рваными краями отпечаток. Там, у двери, – застывший, липкий след пьяного клиента с его чёрным каналом. На столе – тусклое, невнятное пятно страхов и надежд сотен посетителей. Но всё это было блеклым, неинтересным. Его внутренний взгляд, ведомый назойливым звоном, рванулся сквозь пол, сквозь бетонные перекрытия, туда, откуда исходила тяга, – в сторону промзоны, к реке, к «Фантому».

Он не летел. Он скользил по наклонной, как поезд в тоннеле. Сияющий скелет города мелькал за окном восприятия: яркие узлы баров и ресторанов, тусклые свечения жилых домов, чёрные, прогнившие дыры заброшек. И впереди – пульсирующая, многослойная гроздь багрового и индиго. «Фантом». Его тонкоплановая сущность напоминала гигантский муравейник или улей, где вместо мёда текли густые, перебродившие эмоции.

Артём «приземлился» на окраине этого энергетического образования. Здесь, на подступах к главному световому ядру, царил хаос попроще. Это были задворки, помойка тонкого плана. Воздух (если это можно было назвать воздухом) был густым, вязким и звонким одновременно – он дрожал от обрывков музыки, смеха, стонов, криков. Всё было окрашено в грязные оттенки пота, алкоголя и дешёвого возбуждения.

И тут он увидел их. Тварей, которых заметил в клубе, но теперь в их естественной среде. Они не были привязаны к физическим объектам. Они были сами по себе, принявшими уродливую форму. Сущность злорадства в виде пернатого создания с клювом, клевавшего крошки чужих падений. Сущность тщеславия – переливающийся пузырь, раздувающийся от каждого взгляда и лопающийся с тихим всхлипом. Они сновали, копошились, дрались за более жирные крохи.

А среди них, чуть в стороне, двигалось что-то более целенаправленное. Не просто падальщик, а охотник. Артём сфокусировался.

Это существо было ниже многих других, приземистым, словно приплюснутым к самой плёнке реальности. Его форма постоянно текла, менялась, но основу составляло нечто, напоминающее то ли жабу, то ли голого землройщика с огромной, безглазой головой и широким, щелевидным ртом. Оно не летало, а просачивалось, перетекало от одного источника к другому. Его добыча была специфической: не грубый гнев или страх, а мимолётные, острые всплески страсти, похоти, того самого мгновенного вожделения, что вспыхивает и гаснет между незнакомцами на танцполе. Существо вытягивало длинный, тонкий, как червь, язык и ловило эти всплески, как мух, с быстротой хамелеона. Каждая пойманная «кроха» заставляла его бесформенное тело слабо пульсировать тусклым, розоватым светом. Оно было жадным, но осторожным, боязливо отскакивая от более крупных и сытых сущностей.

Похлебник. Слово пришло само, точное и омерзительное.

И тут Артём поймал другой след. Слабый, бледно-золотой, перепутанный с миллионами других, но всё ещё различимый. В нём чувствовалась лёгкая беспечность, тяга к яркому, к огням, и тот же химически-сладкий шлейф, что и на браслете. Сестра Лилит. Её эмоциональный отпечаток вёл с задворок вглубь, к самому сердцу энергетического клубка, в те самые «нижние залы», о которых говорила Морена.

Нужно было двигаться. Но Похлебник, казалось, охранял этот проход – или просто кормился рядом с ним. Артём попытался обойти, сжав своё тонкоплановое тело (ощущение, будто втягиваешь живот и всё существо одновременно), чтобы стать менее заметным.

Не вышло. Похлебник замер. Его безликая голова повернулась в сторону Артёма. Он почуял не добычу, а наблюдателя. И в этом наблюдении, в самом факте внимания, исходящего от другого существа тонкого плана, было что-то для него непривычное и потому враждебное.

Существо издало тихий, скрипучий звук, похожий на трение пенопласта о стекло. Оно оторвалось от своего «пастбища» и поползло, перетекая в сторону Артёма. Не быстро, но с неприятной, неумолимой настойчивостью голодного падальщика, который учуял не еду, а возможную угрозу своему кормовому участку или… возможную, новую еду. Ведь сам Артём, его сознание, проникшее сюда, тоже излучало вибрации. Страх, решимость, любопытство – всё это было пищей.

Артём отступил. Его тонкоплановый двойник дрожал, образ начинал расплываться. Страх возвращал его в тело. «Нет. Надо держаться. Надо увидеть, куда ведёт след».

Похлебник ускорился. Теперь он двигался, как гигантская пиявка, оставляя за собой слабый, липкий след. Расстояние сокращалось. Артём почувствовал исходящую от твари волну тупого, инстинктивного голода. Это не был интеллект. Это была функция: поглощать, отнимать, рассеивать.

И когда холодное, липкое присутствие существа почти накрыло его, сработал старый солдатский инстинкт. Не бежать. Атаковать.

Он не знал, как это делается. Он просто захотел оттолкнуть эту мерзость. Вложил в это желание всю накопленную за неделю ярость, страх, отвращение. Всю ту ржавую боль, что нёс в себе.

Из того, что служило ему здесь центром, рванула слепая, неоформленная волна силы. Не гармоничный резонанс, а грубый энергетический посыл, удар бичом.

Волна ударила в Похлебника.

Тварь взвыла – тонким, визгливым звуком, от которого задрожали энергетические струны пространства вокруг. Её бесформенное тело вздулось, исказилось и отлетело назад, как тряпичный мяч, ударившись о невидимую стену следов и рассыпавшись на мгновение на сотню мелких, судорожно бьющихся частиц. Они тут же сбежались обратно, но форма стала ещё более уродливой и неустойчивой. От существа теперь исходил не просто голод, а испуг и злоба.

Артём стоял, вернее, висел в пространстве, потрясённый. Он это сделал. Он применил силу. Не для защиты ауры, а для атаки. И это было… ужасающе легко. И пьяняще. В месте удара гудело, как после выстрела.

Собравшись, Похлебник уже не полез в атаку. Он сжался в комок, его щелеватый рот скривился в подобии злобной усмешки. И тогда Артём услышал. Не ушами. Воспринял напрямую, как пучок грязных мыслей, брошенный в его сторону:

«С-с-сильный… Грубый. Глупый. Рвёшься туда, куда тебя зовут? Она уже в меню… давно смакована. И ты следующий. Метка на тебе… звенит. Для больших ртов. Мы только… за крошками с его стола…»

Сообщение, полное злорадства и жадного предвкушения, оборвалось. Похлебник, шипя, попятился и растворился в общей каше низших сущностей, как таракан в щели.

Артём остался один. Дрожащий от нового ощущения силы. Звон в голове после удара стал громче, превратился в настойчивый, зовущий гул. След сестры Лилит теперь казался не просто дорожкой, а приманкой, ведущей в самую пасть.

Он больше не мог здесь оставаться. Волна отдачи от удара начала выталкивать его, тонкоплановая проекция потеряла чёткость. Мир задрожал, поплыл.

Он рванулся назад, по энергетическому каналу, связывающему его с физическим телом в кабинете. Это было похоже на стремительное втягивание в узкую трубу под давлением.

Артём вскрикнул, вынырнув в своё тело, как тонущий. Он дышал, хватая воздух ртом, всё тело била крупная дрожь. Во рту стоял вкус меди и той самой сладкой химической гнили из «Фантома». Руки впились ногтями в подлокотники кресла.

Он сделал это. Он не только увидел, он взаимодействовал. И он узнал ужасную правду: сестра Лилит не просто пропала. Её… «смаковали». Она была в «меню». И теперь его метили как следующее блюдо.

Звон в голове понемногу стихал, возвращаясь к своему назойливому, фоновому писку. Но что-то изменилось. Теперь в нём была не просто метка, а отклик. Как будто его грубый выпад на тонком плане заставил что-то более крупное и внимательное повернуться в его сторону.

Он поднялся на ватных ногах, подошёл к раковине в углу кабинета и плеснул в лицо ледяной воды. Вода не помогла. Отражение в тёмном окне было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Глазах, которые теперь видели слишком много.

Он взял со стола ключи, потушил свет и вышел. Ему нужно было домой. К свету, к теплу, к Ольге и Кате. Заглушить этот звон привычными звуками – скрипом двери, голосом дочери, шумом воды в ванной.

Но когда он сел в машину и вставил ключ в замок зажигания, его рука замерла. В салоне пахло не старой обивкой и его собственным парфюмом. Слабо, едва уловимо, но пахло ею. Дорогими духами с ноткой увядающих цветов. Лилит.

Она не была здесь. Это было невозможно. Но запах висел в воздухе, как призрак, как обещание. Или как угроза.

Артём резко завёл машину, опустил все стёкла, впуская холодный ночной воздух. Он гнал по пустынным улицам, пытаясь сдуть с себя липкое ощущение тонкого плана, шипение Похлебника, сладковатую вонь «Фантома». Но самое ужасное было не это. Самое ужасное было то, что в глубине души, под всеми слоями страха и отвращения, шевелилось тёплое, тёмное чувство удовлетворения. От того удара. От проявленной силы.

Он боялся не только того, что за ним охотятся.

Он начинал бояться самого себя. И того, что ему может начать нравиться эта охота.