Читать книгу Отряд. Природа галлюцинаций - - Страница 2

На календаре поверх выцветших цифр «2038» нарисовался новый красный крестик. Он означал еще один прошедший день. Один из бесконечного множества однообразных дней; даже не дней, а скорее ночей. Они представали в образе человека в серой водолазке, дырки на которой никто не хочет залатывать, с узким подбородком с множеством шероховатостей, большим прыщом под бровью, неровной козлиной бородкой и большими, пустыми глазами. Человек преследовал Сонию Ульянову уже много десятилетий. Их отношения были нездоровыми. Созависимыми. Но избавиться от них не получалось – они плотно въелись в сознание Сонии и теперь представить жизнь без этого собеседника, без бесконечного цикла «день-ночь», «день-ночь», было невозможно.

Должно быть, ей мешало чувство ответственности перед разрушенным миром.

В тысяча девятьсот шестидесятых (1960-х) мир охватила эпидемия. Количество погибших оказалось настолько велико, что привычные политические, экономические, социальные и прочие институты развалились. Мир пришел в упадок, люди упали на колени. Они провозились в саже, оставшейся от сгоревшей цивилизации, глине и грязи несколько десятков лет. Тогда все определяло оружие, топливо, физическая сила и способность адаптироваться под резкие изменения, за что современные псевдоисторики прозвали этот период «Дикими временами». Со временем самые сильнейшие смогли подчинить себе слабейших и установить новую систему власти – так появились первые города-заставы и руководящие ими советники, простые люди вышли в поля и встали за оставшиеся со времен до эпидемии станки на заводах; экономика начала восстанавливаться, сложился социалистический уклад. Социализм стал символом возрождения человечества. Голод постепенно затих, у каждого появилось койко-место, дырявая крыша и пара ботинок, несравнимых с обувью до эпидемических времен. Но и этим люди гордились – дикое время научило их ценить даже самое малое, что имели. Большие бетонные памятники с грубыми, без эмоциональными лицами советников устремились в небеса у выходов из бараков. Вернулись гитары, песни и детские сказки.

Но культурное настроение быстро перешло из праздничного в лавкрафтовский ужас. На землях, где прежде разгуливала эпидемия, нечто овладело животными и изменило их тела, волю, инстинкты. Люди, жившие «До», не признали бы в них земных существ: животные увеличились числом и размером, отрастили новые конечности, научились развивать невероятную скорость при беге и все как один частично потеряли зрение; на месте зрачков зияла пустота – теперь ни души, ни разума даже в самых умных, вроде собак, не было. Приручить этих тварей не получилось, огнестрельного оружия для защиты не хватало, а наспех расконсервированные советниками танки – для их поиска и активации была развернута целая операция, памятники героям которой теперь украшают улицы столицы – не попадали по быстрым целям.

Появился гениальный ученый, – позже его прозвали Большим Б. – который предложил решение: выставить против мутанта такого же мутанта, только с человеческим разумом. Он нашел способ подчинить мутацию и управлять ею, подарил отобранным профессиональным военным Способности. Военные оправдали ожидания и скоро сформировались первые спецотряды из одарённых, отдавшие присягу во имя защиты городов. В одном из них когда-то была Соня Ульянова.

Но это – дела давно минувших дней. Она дослужилась до капитана, но прозебала свою жизнь в захолустье далеко на севере. Многие дома здесь были построены еще «До». Кровать Сонии стояла под стеной, отделанной к низу темными панелями из дуба, и скрипом возмущалась на каждый поворот девушки. Свет давал небольшой торшер, музыку – граммофон. И вся комната напоминала бы утонченную обитель молодого и обеспеченного дворянина, если бы не хлам. Хлам был здесь всюду: на полу лежала одежда и клочки выпавших волос, на подоконнике упаковки от сигарет, стены украшали пожелтевшие фотографии и рисунки – Сония Ульянова не умела рисовать, но знала человека, который мог вместо еды и сна три дня подряд изображать гарпию в окружении морских скал, криков и костей – пахло застоявшимся воздухом и одиночеством, погибал цветок в горшке, щели в паркете забивал цветной бисер. Он вместе с домом подскочил от раската громкой музыки, похожей на одновременный скрип десятка дверей, и рассыпался по полу.

Еще на прошлой неделе ничего кроме птиц и редкого голоса медсестры не беспокоило капитана. Сония недолюбливала это женщину, поэтому сжила со штаба в город. Они встречались только по необходимости, а все остальное время в доме стояла гробовая тишина. Но теперь раздавалась эта громкая музыка, топало множество ног, стоял запах каши на десяток человек, в щелях мелькали крохотные глазки-пуговки, кто-то брюзжал и разговаривал. На столе появилась груда личных дел, справок и заявлений, сместив предметы быта – книги, ручки, свечи – в сторону.

На голову Сонии Ульяновой свалили неугодных Способных, которые из-за поведения, слабости способности или характера и бог-знает-чего были признаны дефектными еще до выпуска из училища. Официально из них сколотили отряд и отправили защищать самый тихий и далекий участок, поскольку с более сложными заданиями они бы не справились. По сути в правительстве их дело карандашом подписали: «Отряд аутсайдеров» и просто по-тихому избавились без лишней крови.

«Только как я связана со всеми этими воспитательными мерами и играми за власть?» – подумала Ульянова, накидывая поверх пижамы белый халат с оторванной нашивкой под фамилию. Рукава и подол халата были чудаковато расшиты бисером; работу делал не мастер, даже не адекватный человек – все узоры переплетались странным образом, где-то их было неуместно много, а где-то неуместно мало – но с большим старанием. Бисеринки так блестели и переливались на свету, что потускневшие глаза Сонии казались чуть светлее.

– Ну и что вы тут устроили? – огласила капитан, уперев руки в бока. Ее поджатые губы и ровный тон звучал совсем недружелюбно. – У нас всего два граммофона. Один я отдала вам, намеренно придержав пластинки, чтоб вы не компостировали мне мозги и не устраивали в штабе дискотек а-ля «Америка двадцатых». Но вы притащили свои пластинки – это ладно, это мой недочет; но Христа ради, что за грохочущая музыка?

Ответом стал стук по журнальному столику. Он еле как различался под воплями солиста, но казался таким настойчивым и «липким», что никак не мог затеряться. Перед капитаном, прямо на полу, сидело олицетворение маргинальных слоев населения. По всей видимости, она не раз оставалась на второй год – девушке было сильно за двадцать, кожа на вытянутом лице зашлась мимическими морщинами, свойственными старикам и отщепенцам без гроша в кармане, узкий подбородок мог проделать дыру в шее. Брюки девушка намеренно разодрала до дыр, волосы заплела в подобие старо-африканских дред зелеными нитками – они шипели и перемещались с плеча на плечо, словно змеи. Судя по цвету губ, она украла помаду у старой чиновницы. Вместо куртки, положенной по уставу, нацепила косуху с металлическими шипами, будто снятую со сгнившего сорок лет назад тела на Диких полях. Весь ее образ казался нелепым, несоответствующим возрасту, словно девушка намеренно подыгрывала какому-то амплуа.

«Она застыла во времени своего подросткового бунта?» – невольно пролетело в голове капитана, но тут же естественным образом растворилось. Подопечная смотрела на Сонию большими малиновыми глазами, да так пристально, что можно было заметить каждое моргание – движение больших ресниц; от этого взгляда тело и мысли застыли, словно обратились в камень.

– Твоя пластинка? Где ты такую достала? – продолжила Сония. В молодости она сама именовала себя панком, поэтому отчитывать за внешний вид не собиралась, даже если устав обязывал. Кто проследит за его исполнением в этой дыре? Ей бы раздражающе громкую музыку выключить и уйти дочитывать бумаги.

Девица открыла рот, но вместо слов из него вырвалось неразборчивое мычание. Вместо языка в нем болтался лишь короткий обрубок. Лицо Ульяновой, не ожидавшей увидеть подобную травму у молоденькой ученицы Кадетского, на мгновение побледнело.

– Ага, я немая, – раздалось заговорческим голосом в голове капитана. Щеки девицы украсила самодовольная улыбка. – И телепат. Вы не читали наши досье?

Взять верх над шоком удалось почти сразу.

– Прочитаю… – фурора, который ожидала девушка, не произошло. Сония лишь с недовольством скривилась от вмешательства в свои мысли. Ей уже приходилось иметь дело с телепатами. Вместо страха грудь защемила худощавая рука возмущения, закованная в жемчужный браслет. Сонии не нравилось, что кто-то вторгается в разум, занимает место бисеринок и заглушает их мелодичное и успокаивающее пение, копается в грязном белье, подслушивает подтрунивания совести и подтрунивает сам. Она холодно отразила свое негодование взмахом руки. – Не используй на мне телепатию. Язык жестов знаешь? Раньше его использовали на операциях, требующих исключительной тишины. Во времена моей молодости. А сейчас, полагаю, только в ситуациях, как твоя.

– Правильно полагаете. Знаю, – девица ухмыльнулась и села ровнее. Ее большие глаза зацепились за душу капитана; нечто вязкое и сладкое, словно патока, обняло черствое нутро и согрело. – Давайте поговорим. Только забудьте мое имя, когда узнаете его из досье. Называйте меня Медузой. Ме-ду-зой.

– Хорошо, – внешняя строгость не сходила с лица Сонии Ульяновой. Не важно, как обращаться к детям; если странное позывное приятнее собственного имени – пускай будет позывное. Главное, чтоб на него отзывались. – Так откуда у тебя эта пластинка? Никогда подобного не слышала; клянусь, в прошлом веке о таких мотивах даже не догадывались, а тех, кого посещали догадки, признавали сумасшедшими.

– Это современная музыка. Новая. Рок.

– Не ври мне. Пластинки не производят.

– Это среди высоких бетонных домов и военных баз не производят. А в местах поменьше, поскромнее – барах и клубах – очень даже.

Медуза зашевелила ногами в тяжелых сапогах, застучала подошвой по полу, затрясла браслетом с нанизанными бусинами; она рассказывала историю, но Сония, к сожалению, не умела читать по шорохам. Она оценивала собеседницу: лицо, телодвижения, одежда – все в Медузе кричало о самовыражении и связи с подпольными барами, залитыми светом керосиновых ламп, мастерами татуировок, портящих кожу, и байкерами; и первое было проблемой, а второе, наверное, величайшим счастьем.

– Если умело распоряжаться временем, то можно успевать и учиться, и жить полной жизнью.

– Видимо, у тебя не получилось. Поэтому ты здесь, – назидательно сказала Ульянова.

– Не получилось, – ухмыльнулась Медуза. Ей будто было все равно. Она хитро бегала взглядом от капитана к граммофону, от граммофона к капитану. – Вот знаете, я на вас смотрю и думаю – не может быть такого, чтоб вам не нравился рок. Вы явная рокерша. Я вижу ваш шипастый браслет под рукавом. Может, все-таки послушаете? Вдумчиво, с чувством, а не как до этого.

– Нет. У меня от этой музыки голова болит.

– У вас мигрень? Ну, тогда просто сделаем потише. Вам понравится, – настойчивый тон ясно дал понять: Медуза не отступит, пока капитан не сядет рядом и не прислушается к року. – Да и завтрак нескоро будет, тот узкоглазый парнишка полчаса копался с плитой.

Оставалось только согласиться. Сония Ульянова опустилась на кожаный диван: заплатка с непристойным узором, нашитая еще двадцать лет назад, зияла на подлокотнике, а одну из ножек заменяла энциклопедия по ботанике в толстом, но ветхом переплете. Напротив дивана раскинулся камин, над ним – устав Способных в неуместно покрашенной под золото рамочке, на гвоздике болтался список дежурных по кухне, бане и метле; несколько глиняных горшков прятали потертости на полу. Зелень в них цвела и пестрела, хотя еще неделю назад вяло и сухо умоляла прекратить свои страдания. Именные значки почета и медали Ульяновой мешались с кружками от чая, кофе и бог-знает-чего на всех прочих поверхностях.

Казалось, Ульянова намеренно захламила весь дом такими грязными чашками, чтоб не видеть ни регалий, ни фотографий; она запретила детям наводить порядок в месте, которое им не принадлежит – то есть везде, кроме спален – но теперь, смотря на позеленевшие растения, почувствовала чуточку радости вместо досады. Заиграла престранная и грубая музыка. Медуза, не зная ограничений, во все глаза наблюдала за ее эмоциями.

– Вам нравится.

– Да, быть может, – призналась Ульянова, затягиваясь сливовой сигаретой. – Но ты сильно не радуйся; просто сигареты в этот раз продали хорошие – вкус стал ярче.

Медуза ничего не ответила. Только положила голову на спинку дивана и закрыла глаза. Мол – «Делайте как я. Слушайте музыку»