Читать книгу Отряд. Природа галлюцинаций - - Страница 3

В кухне смешались запахи свежего творожного теста и пряных курительных трав. Вальяжным облаком они пристроились к голым каменным стенам и просочились в зеленые шторы на окнах. Видать, хотели полюбоваться последним мартовским снегом. Они расселились по деревянным столам и тумбам и проникли в дымоход внушительной, но сломанной печи. На месте кострища стояли многочисленные коробки с запасами еды. Криво и неумело вбитые гвозди украшали чугунные сковородки и казаны. Древние, как газовая плита и духовка, но не древнее всей кухни. Ее установили незадолго до катастрофы, даже не успели пустить в обильное пользование.

Поэтому огонек под сковородой, обильно заваленной сырниками, трепался стеснительно и неуверенно. Он не знал своих родителей, но не признавал в новых хозяевах ни родственников, ни попечителей. Всех считал чужими, потухал, колебался и со скандалом соглашался нагревать чугун. Вынуждали травы в горшках, которые возомнили себе, что с недавних пор у кухонной утвари появился отец.

На стуле, приставленном к плите, вальяжно раскинулся молодой человек. Кожа у него была смуглая, нос лежал картошкой, глаза узкие и смолистые, а волосы – длиннющая копна волос – напоминала беспокойный куст репейника в холодную зимнюю пору. Самые вольнодумные пряди придерживали беспорядочно заплетенные косы, украшенные глиняными бусинами и цветными лентами. В ухе у человека висела металлическая серьга, сделанная не мастером, но очень старательным человеком; узор на ней отдаленно напоминал солнце. Солнце прослеживалось и в плетеных браслетах на запястьях, и в кольцах на пальцах, и – особенно сильно – на курительной трубке, вырезанной из кости.

Человек неторопливо затягивался и выдыхал зеленоватый пар, расслабленно улыбаясь. Изредка он поглядывал на сырники, чаще – на сослуживца, что мельтешил по кухне с блокнотом.

– Чем ты занимаешься? – спросил, наконец.

– Веду учет наших запасов, – ответил парень, оторвавшись от блокнота на мгновение. Голос у него оказался сладостный, почти сахарный. – По указу капитана.

– Ты сам вызвался? Зачем?

– Из видов бессмысленной деятельности, точнее осмысленной, но заурядно, мне больше всего нравится аналитика, статистика и подсчеты, – он пожал плечами, а собеседник, в чьей речи отчетливо проскакивал шершавый акцент, недоумевающе нахмурил брови; он, видимо, не знал одно из сказанных слов, а может, все сразу. – А зачем ты вызвался делать завтрак? У нас имеется домработница, которая занимается этим изо дня в день, это ее работа.

– Мне нравится готовить. Го-то-вить. Странное слово.

– Оно созвучно с «Посуроветь», – моментально подхватил блокнотчик. Его интерес полностью переключился с ящиков на странноватого чужеземца; нехотя, скромно, но подошел поближе и сел напротив. – Я обожаю поэзию, но на обожании мои отношения с ней заканчиваются. Большего моя пассия мне не даст. Не заслужил. Из меня, как из любого человека нашего времени, поэт очень посредственный, если сравнивать с гениями прошлого. – Блокнотчик смиренно вздохнул, – поэтому я тренируюсь: подбираю рифму разным словам и учу те немногие произведения наших поэтов, которые сохранились.

На слове «нашей» чужеземец немного скривился.

– Не хотел обидеть, excuse-moi, – пришлось сгладить шуточкой, мол: «да-да, я тоже странный, я говорю по-французски», – я имел в виду русских поэтов: Маяковского, Ахматову и прочих-прочих. По тебе видно, что ты думаешь о ком-то другом. Я, честно, искренне полагал, что кроме нас и пары китайцев под Байкалом никого не осталось. Только не бери мой пример за общее мнение – я мало повидал за свои двадцать с лишним лет. Поэтому мне интересно, откуда ты принес эти украшения, трубку и акцент. Для меня все, отличное от наших блочных серых зданий, дивно.

– Из места куда холоднее этого города. Город вы проклинаете за низкие температуры и высокие елки – это ошибка. Елки здесь очень дружелюбные. Хотя елки везде одинаковые. Мой дом – везде. Мы ходим. Путешествуем с места на место. Перем… ещаемся… движем… – Чужеземец бурчал кучу слов с неподходящим значением, не в состоянии вспомнить одно-единственное, способное точно описать ситуацию.

– Кочуете? – подсказал Блокнотчик.

– Точно, кочуем! Так говорил учитель, когда я пытался ему объяснить. Хорошее слово, подходящее. Мы следуем за оленями, а окружают нас сосны и горы. Сосны и горы меняются. Часто. – Он явно не хотел ничего скрывать, просто сам не знал точного ответа.

– Расскажу другое. Мой народ называет себя Антинэнко. На ваш язык это переводится как «ореол солнца». Мое имя – Велес – не переводится никак, его папа сочинил в спешке перед моим отъездом и не наградил смыслом.

– Нас всех забирали около семи лет, неужели до этого возраста у тебя не было имени?

– Было, конечно, было! – рассмеялся Велес. – Это имя могут использовать мои кровные родственники. Только мои кровные родственники. Второе имя – имя для всех. Его дают, когда человек становится взрослым. Это чтоб имя показывало, каким человеком ребенок стал. Однако меня забрали из дома раньше – папе пришлось выкручиваться. Он не мог видеть будущего, поэтому придумал бессмысленное имя, – он затянулся и выдохнул кольцо; на удивление аромат оказался приятным и совсем не отдавал ни табаком, ни никотином. – Однажды я придумаю ему свое значение.

Блокнотчик чиркал на бумаге слово за словом, но вдруг замер и беспокойно замял грифель.

– Но вдруг ты к этому моменту забудешь родной язык?

– Не забуду. Столько лет прошло – помню и его, и все остальное. Поэтому никогда не забуду, – Велес ответил с нажимом. Захотеть спорить мог, пожалуй, только сумасшедший.

– Это меня успокаивает, – к счастью, Блокнотчик не из таких. – Спорить с тобой стал бы только кто-то недальновидный или чрезмерно эмоциональный. Умный человек сказал бы: «здесь есть, чему восхититься: он оказался в совершенно ином культурном сообществе и, полагаю, его буквально вынуждали впитать не только формы речи этого сообщества, но и традиции. Однако сохранил глубоко детские воспоминания о родной культуре, смешав ее с навязанной». Я ни тот, ни другой. Мне просто хотелось узнать, не беспокоит ли тебя такая возможность.

Мгновение Велес молчал. Его прежнее, полное непонимания лицо, сменилось смятением. Все эмоции читались слишком явно, слишком очевидно, чтоб их путать. Велес не мог соотнести и Блокнотчика, и его слова, с реальностью.

– Спасибо, – но пояснять свое удивление, видимо, не собирался и ограничился благодарностью с легкой оговоркой. – Я все помню, но многое оставил в прошлом. Что-то вынуждено, что-то нет. У вас жизнь легче. Одежда удобнее. Еда вкуснее. Многое-многое лучше… Полагаю, сейчас меня родная мама не узнает. Ну, не будем о грустном. Ни я, ни большинство из Способных, матерей не увидят. «Наша мать – контролируемая мутация, наши дети – люди, которых мы защищаем» – так в учебнике написано было. Единственное, что я запомнил. Лучше скажи, как тебя зовут? И почему ты выглядишь как снежный дух?

– Авель, – на щеках парня красным заиграло чувство вины за неуместные и слишком личные вопросы. – Моя внешность вызвана выцветанием.

– Вы-цветание? Кто цветок? – Велес растерянно вскинул бровь, чем вызвал усмешку у «снежного духа» напротив.

– Разве что ты, – Авель указал на бутон домашнего репейника, забившийся в волосы своего собеседника. Тот поспешил вытащить, а паренёк спрятал курносый нос, засыпанный красноватыми пятнышками от холода и смущения, под ладонями. Его бледные пальцы украшали многочисленные пятна от ручки со сменными, но порой протекающими стержнями. Они же распластались по водолазке. У самого края воротника каллиграфическим почерком значилось маленькое четверостишье на французском:

Triste certitude

Le froid et l’absence

Cet odieux silence

Blanche solitude

_{Грустная уверенность, холод и одиночество, эта ненавистная тишина, белое одиночество.(Сальваторе Адамо. Альбом Les N°1, 1964}

Горло прикрывал розовый вязаный шарф с бахромой, а карманы занимали многочисленные бумажные записки – некоторые из них от времени пожелтели – вместе со скрепками и подсохшими с прошлой весны семенами мака, карандашами и батарейками от мини-калькулятора, который остался в спальне. Вьющиеся пепельные волосы, словно кошачья шерсть, рассыпались по черным брюкам.

– Выцвести значит потерять цвет; не тот, который весной пускает бутоны, а тот, что бывает красным, синим, желтым и так далее, – снисходительно объяснил Авель. – Это влияние моей способности.

– Что у тебя за способность?

– Не самая интересная. Лучше покажи свою. Ты выглядишь как герой одной из сказок, которые мама рассказывала мне в детстве. Я этим очарован и, признаться, не удивлюсь, если неожиданно вспомню стих о тебе и твоей родине.

– Не думаю, что вспомнишь. «До» мы не общались с людьми, которые не ценят солнечного света.

Молодой человек тихо усмехнулся, но в его интонации промелькнула обида; неуловимая и тихая, затаенная в душе обида – она напоминала чувства птицы, которой отрубили крылья. Ни Велес, ни его семья никогда не стали бы общаться с этими людьми, но их вынудили – пришлось смириться и сохранить память о независимости родины в трубке и рецепте курительных трав.

Велес затянулся. Он отличался непробиваемым спокойствием, но наивно не умел скрывать эмоций; они искренне отразились на лице – брови опустились и взгляд, прежде мечтательный, притупился к полу. Авель с ноткой беспокойства сделал заметку в своем блокноте, но смутился и, вырвав лист, спрятал его в карман. Похлопал ладошкой и решил подождать. Утонченные и ребяческие черты лица вытянулись в принятии, какое бывает у человека крайне опытного, даже пожилого, наблюдающего за тревогами юнца; Велес правда был юнцом – на четыре года младше! – если верить личному делу.

– Ой, извини, – он выбрался из замешательства спустя несколько недолгих секунд, но расплылся в виноватой улыбке, словно прошла целая вечность. – Я что-то забылся; если правда вспомнишь какой-то стих, то мне будет приятно. Пока просто посмотри.

Догадаться, что Велес причастен к цветению прежде сухих растений, не стоило и малейшего труда. Но одно дело понимать, другое – видеть своими глазами. От вальяжного, но повелительного движения широкой ладони крохотный саженец на подоконнике встрепенулся, позеленел и волнительно заерзал; талант видеть в вещах нечто прекрасное и осмысленное, взращенный чтением, заставил Авеля увидеть в саженце ребенка, восхищенного королем и потакающего всем его желаниям. В мгновение ребенок обратился оруженосцем, а после – сильным рыцарем, если без щита, то с крупными и здоровыми листьями.

– Он дорос до верхнего края окна за несколько секунд, – выдохнул Авель. От любопытства он вытянул шею и сделался похожим на белую и очень элегантную цаплю. – Это невероятно! Тебе, должно быть, цены нет в голодные сезоны.

– Так и есть, – Велес остался вполне доволен похвалой и вернулся в прежнюю позу. Сырники на сковороде зашипели, напоминая о себе. – Но сырники все-таки повкуснее зеленого лука, особенно на завтрак, согласись?

Со стороны раздался третий, значительно более грубый мужской голос.

– Согласен. Кончайте играть с растениями и несите людям завтрак, – его обладатель крайне впечатлял ростом и телосложением. Чем-то он напоминал непоколебимую гору, только неестественно черную – короткие и сальные волосы даже под прямым светом лампы оставались темными, а мрачную форму не украшали ни нашивки, ни рисунки. Лицо у мужчины было вытянутое, нос стрелой спускался от густых бровей и недовольно поджатым, покусанным и губам. Он представился Дмитрием и проигнорировал все попытки Велеса и Авеля завести разговор, словно находился в шаре из густой смолы, через которую не проникали никакие звуки. Порылся по тумбам и был таков с кружкой крепчайшего черного чая.

– Он мне не нравится, – признался Велес.

– Он меня немного пугает, – поддержал Авель.