Читать книгу Круиз - - Страница 7

Одесская таможня, как и любая другая, встретила пассажиров круиза неприветливо. Ничто не проходило мимо внимания таможенников. Небольшой портативный магнитофон Тони, совсем не новый, вызвал подозрение, как товар, вывозимый для продажи.

– Он – старый! Посмотрите! – показывала она царапины на корпусе.

– Ну и что? И такой можно продать! – парировала толстая таможенница в форме.

– Поймите! Мне без него никак нельзя. Я – хореограф! Я сочиняю танцы. Мне нужно слушать музыку!

Митрич наблюдал за ними, стоя в очереди: «Денег ждет!» и уже готов был прийти на помощь, но таможенница махнула рукой: «Проходи!» И Тоня, облегченно вздохнув и даже сказав: «Спасибо!», прошла за границу.

– Горжетки… Чернобурки… На продажу… Танцуют в них… Хозяин закупился… – пронеслось по очереди.

Митрич отошел от своего места, чтобы получше разглядеть, что происходит в зале.

А там металась разгневанная Лида, директор театра «Китоврас. На ее плечах и раскинутых в сторону руках гроздьями висели черно-бурые лисы с болтающимися лапками. Меха не пропускали! Уж если старый магнитофон вызвал подозрения, то что говорить про лисьи горжетки, да еще в таком количестве?

За горжетки можно было не волноваться. Лида танком прошла с ними через таможню. Если, конечно, танки умеют договариваться с таможней. Лида сумела. Или это сумела ее охрана? А может, на таможне – свои, конкретные ребята, озвучивающие цену вопроса… – так фантазировал Митрич, не забывая наблюдать за проходящими таможню артистками…

Анжелу Винер, девушку-«каучук» Митрич заметил сразу. С виду такая как все, а приглядеться, так не такая. Стоит прямо, а ноги выгибаются назад дугой в коленной чашечке. Казалось, что нажми ей на голову, и она сложится как перочинный ножик. И руки у нее какие-то безмышечные, вялые, и длинные пальцы как-то по-паучьи шевелятся. Перебирает ими ремешок небольшой сумочки. Нервничает чего-то. Глаза огромные, испуганные. Чемодан Анжелы положил на стойку парень-качок с прямыми светлыми волосами, собранными сзади в хвост. Лицо его почему-то было знакомо Митричу.

Круглолицый таможенник, похожий на Павла Артемьевича Верещагина из «Белого солнца», осматривал содержимое ее чемодана очень тщательно. Верещагин нравился Митричу. И этот таможенник был ему симпатичен из-за этого сходства. Не человек ли это Кольцова? Каждую вещь Анжелы он вынимал из пакетов. Извлек сценический костюм, блестящий, как змеиная кожа. Потом внимательно рассмотрел корону. Раскинул, как на прилавке, длинное зеленое платье, сверкающее отделкой, простукал пустой чемодан. Анжела испуганно наблюдала за его действиями. Спутник спокойно стоял рядом. Потом Анжелу увела таможенница для личного досмотра. Спутник опять спокойно ждал, наблюдая, как «Верещагин» аккуратно собирает вещи и укладывает их назад в чемодан. Вернулась Анжела. Парень легко подхватил чемодан со стойки, и они пошли в зал.

Белокурую Марго тоже досматривал «Верещагин». Митрич знал, что она везет доллары на шубу. В поезде подслушал. И не только она, судя по разговору артисток. Но ни у кого их не нашли! Уж если они такие умелые, то что говорить про ту, которая везет брошь?

Потом ее место заняла круглолицая девушка с русой косой в распахнутом тулупчике и в красном платке, завязанном на затылке. Никак певица Маруся?

Человек Кольцова рассказывал, что ее Бахмач нашел сам. Крупная, русоволосая, круглолицая и очень голосистая. Как раз на вкус Бахмача. На певицу Мордасову похожа. Матушка его очень Мордасову любила. «Салют бьет, и Мордасова поет!»

«Мордасова» пела в ресторане, куда Бахмач со своей бригадой есть ходил. У Бахмача к еде был вкус особый. Сибирский. Для него главными русскими продуктами были грибы и сибирская рыба: «Омуль, чир, муксун, нельма… – перечислял он и, подражая кому-то, важно рассуждал: «Но где в Москве такие речные деликатесы достанешь?» Поэтому ему приходилось «обходиться» осетровыми! И полюбилась ему и ушица из стерлядки, и белужья икорка, и янтарная осетринка… «Тоже ведь русская еда! А уж соленые рыжики под водочку или груздочек соленый! – складывал он щепотью пальцы, поднося к губам и одобрительно цокая: – Когда-то с матерью собирали, сушили, солили!»

Бахмач уже прикидывал, как и ресторан свой заведет. Дорогих гостей в ресторане будет потчевать «дарами земли сибирской, супами и похлебками, пельменями домашними рукодельными, кушаньями мясными, будто в печи приготовленными, пирожками домашними да блинами румяными. Ядреного кваску, да пряную медовуху будет подавать. Да настоечку свою, как мать делала: «Клюковку» да «Хреновуху». А потом гостей развлекать русскими танцами да песнями народными!» – так думалось ему, когда он, размягченный выпивкой, задремывал после вкусного и сытного обеда.

«Так наши прародители делали! Хотя, может мой пра-прадед так и не гулял! Вроде, как из крестьян был… из пашенных… Не пришлось ему… Ладно… я уж за него. А может прародитель мой из эуштинских татар был? Эти людьми служилыми были, смелыми… В кого я такой!..» – вспоминал он свои «подвиги»!

Однажды вот так выпили-закусили, послушали «Мордасову». Когда она закончила петь песню Мадонны «La Isla Bonita» на английском языке, Бахмач подозвал ее к столу. Подошла она, круглолицая, с нежным румянцем на щеках, кожа белая, прозрачная… Не девка, а яблоко «Белый налив»!

– Ну и что ты с такой красотой русской хрень английскую поешь? Давай нашу! «Валенки»! Сможешь?

– А то! – подбоченилась певица, да как выдаст по-мордасовски: «Ва-а-ленки-и, да ва-а-ленки-и… эх, да не подши-иты, ста-ареньки…» Бахмач глянул на пацанов, те большие пальцы держат: «Во девка! Ядрена-Матрена!»

– У меня работать будешь!

– Это где?

– В варьете моем.

– В проститутки не пойду!

– Дура! Это же варьете!

– Потому и говорю, что не пойду! Я – девушка порядошная.

– Это мы еще посмотрим! Я тебя зову в варьете петь. В проститутки – в другую очередь.

– Подумать надо!

– Ишь ты, какая смелая! Зовут-то тебя как?

– Мария.

– Маруся значит. Завтра, Маруся, на репетицию придешь. Куда, тебе скажут!

«Вот с тех пор и поет у него!» – с улыбкой глядя на Марусю, вспомнил Митрич рассказ Кольцова, знавший эти подробности от своего человека, работающего у Бахмача.

После Маруси к стойке подошел молодой мужчина простого вида. Он поставил большой черный футляр на стойку, щелкнул замками и достал баян. Баян был красивый: блестящий, черный, лакированный, с перламутровой инкрустацией на корпусе! Таможенники разное видели, но и те, с таким интересом разглядывали его! Митрич вспомнил, что слышал от Кольцова и о баянисте. Музыканта с баяном забрали прямо с Арбата. Играл тот мастерски. «Хорошо на кнопки жмешь! Где научился?» «Консерваторию закончил по классу баяна». – «Молоток! Будешь у меня работать! Деньгами не обижу!»

Вещи Митрича, подошедшего последним, осматривал тоже «Верещагин».

– Здравствуйте, я – Павел, – улыбнулся он, раскрывая его сумку.

– Не Артемьевич, случайно?

– Нет.

– А то я уж подумал, что полный тезка того Верещагина из фильма.

– А-а… Помню. Мой любимый герой!

– Мой – тоже. Я – Алексей Дмитрич.

– Я знаю. И вот, Алексей Дмитрич, за державу мне так же обидно, но ничего контрабандного обнаружить не сумел. Проверил тщательно тех, кого указал в сообщении Кольцов. Ту, что Винер и еще нескольких, досмотрели. Не обнаружили ничего похожего на лилию. Они могли замаскировать. Был у одной кулон в виде бабочки с крылышками вверх, а между ними – янтарь овалом. Была брошка в виде цветочка без камня. Турмалинчики, бирюза были. Я в этом разбираюсь. А, вот еще, – вспомнил Павел, – у одной артистки в волосах была заколка интересная: большая вишня лежит на перламутровых листиках. Волосы у нее такие густые. Спрашиваю, что за камень? Вишневый янтарь. «Зимняя вишня», говорит, заколка называется! Очень красивая! Если вам это интересно, то артистка в коричневом тулупчике и джинсах, а на голове – полно волос! Надменная такая!

Так они разговаривали, пока таможенник Павел неспешно досматривал его сумку.

– Так что извините, ничего не обнаружил! Можете проходить. Успеха и счастливого пути!

– Спасибо! Счастливо оставаться!

Они улыбнулись друг другу, и Митрич прошел в зал, где столпились прошедшие таможню. Артистов «Китовраса» уже не было. «Зимняя вишня» говоришь? У одной стриптизерки был псевдоним «Зимняя вишня»! И что за камень такой – вишневый янтарь? Посмотрим! Проверим! Он огляделся, ища знакомые лица. Невдалеке увидел Тоню, ее артистов, стоящих кучкой, улыбающегося в усы директора Жору. Тоня призывно махнула ему рукой. Он подошел.

– Ксендзы охмуряют нашего Игоряшу! – кивнул Жора в сторону пестрой группы, в центре которой маячил их артист. – Как бы не переманили! Самый охмурёж идет!

– А кто они?

– Алекс называет их «балетом», – благодушно объяснил Жора. Артист, заметив, что его «засекли», выбрался из толпы и поспешил к своим.

– Ох, уведут нашего Игоряшу! – запричитал смешливый Олег.

– Что я – телок на веревочке, чтобы меня уводили? – обиделся подошедший Игоряша. – Просто позвали познакомиться. Что здесь такого?

– Ну и как? Познакомились, пан Козлевич?

– Познакомились!

– И что?

– Ничего. Они называют Алекса мамой! Таможня их так шмонала! Вон последний идет!

От таможенной стойки отошел спортивный парень. Заметив, что на него обратили внимание, подошел к артистам.

– Он та-акой пра-ативный! – пожаловался, махнув кистью в сторону таможенника и сразу стал похож на певца Пенкина.

– Приставал? – ухмыльнулся Жора.

– Он пряма-а манья-ак какой-то! – крутил парень кистью.

– Сексуальный? – подыграла Тоня.

– Не-е, не о-очень! Их здесь много таких. Он и к девушке приставал, пра-ативный! Девушка-а, мы с ва-ами па-адруги по несчастью! – обратился он уже к Марго и манерно протянул ей свою руку: – Кира!

– Марго-о! – так же манерно протянула она свою. Они соприкоснулись пальцами, Кира подхватил Марго под руку и, что-то нашептывая, потащил в сторону.

– Алё, гараж! – возмущенно закричал вслед им Тёма. – Ты куда это ее повел?

– Мущщина! Не кипишитесь! Ща вернется!

Марго повернулась и, смеясь, помахала Тёме ручкой. Тёма растерялся и по привычке сказал: «Ритка, сука! Точно убью ее когда-нибудь!»

– Ты лучше к Соньке вернись! У нее родители бога-ата-и, сама с возрастом растолстеет, никто на нее не глянет. И тебе верной будет! – сказал веселый Олег.

– Сам женись!

– А что? Начинаю подбивать клинья!

– Дураки! – закричала черноглазая Сонька. – Нужны вы мне! Я замуж не собираюсь!

– Куды ты денисся! – засмеялся Олег.

Сонька показала ему язык и повернулась к стоящей рядом Вике. Та сочувственно кивнула: «Понимаю. Тёмка к Марго перебежал!»

– И чего они в ней находят?

– Ну как? Она – сексапильная! – сказала Вика, но как-то неискренне. Митрич понял, что она заступилась за Марго из чувства справедливости, потому что считает ее своей подругой.

– Ага! Вон какой шрам на жопе! Я бы с таким постеснялась в баню пойти, не то, что на сцену! А ей, хоть бы что! Как с гуся вода! – и, досадливо отвернувшись от не поддержавшей ее Вики, прошипела: – Зараза! Ненавижу!

«Ну и отношения!» – удивился Митрич, украдкой разглядывая Соню. А она уже отвернулась в другую сторону, чтобы не видеть подбежавшую к ним Марго.

– О чем ты с ним шепталась? Я видел, – начал Тёма, но тут раздался дурашливый голос директора Жоры: – Ту-ту-у-у-у! Михаил Светлов! Руссо туристо! Облико морале! Все на корабль!

– Отдать швартовые! – весело приказал Олег.

– Мы их не брали, чтобы отдавать!

– Отдать швартовы! Швартов – слово голландское! – проворкотал директор.

– А что это значит?

– Тяжелый канат значит. Олега списать на берег!

– Я и так на берегу!

– А про кофры забыли? Что, тоже оставляем на берегу?

Кофрами, в которых хранился актерский реквизит, они называли списанные глубокие ящики из-под армейских ЗИП-ов, которые сумел достать Жора и даже расплатился за них театральными контрамарками. Это Митрич узнал в поезде от него самого.

– По двое. Кто со мной?

Артисты быстро распределились по двое. Подхватили ящики за ручки и пошли на выход, чтобы успеть на теплоход до отдачи швартовов.