Читать книгу Те, кто видят - - Страница 2

Несмотря на досаду, Аяне всё же помогла девочкам дотащить незнакомца до дома. А потом, сама не зная зачем, вернулась в лес за его мечами. Все-таки неправильно бросать их там Они и правда выпали по дороге, один лежал чуть в стороне, другой упёрся рукоятью в корни.

Она подняла их и взвесила в руках, будто примеряясь. Тот, что короче весил ещё терпимо. А вот второй… Тяжёлый, как гиря. У Аяне даже плечо заныло, а в ладонях вспотели мозоли.

“Настоящий боевой меч”, – подумала она, обливаясь потом, пока тащила оружие. – “У отца были лёгкие изогнутые клинки. А этим кости можно крошить. И острый, зараза, как бы самой не порезаться”.

Когда она наконец добралась до домика, Лин всё ещё смывала с незнакомца засохшую кровь. Вода в тазу стала тёмной, почти чёрной. Его изодранная одежда лежала в углу, пропитанная потом, грязью и запахом железа.

– Аяне, милая, разведи огонь? – не отрываясь, попросила Лин. – Надо сжечь его тряпьё, оно уже никуда не годится. И вскипяти воду. Сделаю отвар для ран. Бедный… ему, наверное, было очень больно. И вообще он весь в шрамах. Посмотри!

Аяне бросила смущенный взгляд на обнаженного незнакомца, и тут же отвела глаза. Но успела увидеть: да, шрамы. Везде. Старые – бледные, как следы дождя на пыльной дороге. Свежие – розовые, яркие и злые. Руки были огрубевшие, в мозолях так плотно въевшихся в кожу, что уже не отличить, где плоть, а где привычка держать меч.

Она покосилась на клинки, прислонённые к стене. Тяжело ему давался путь воина.

– Думаю, он выживет, – сказала Лин, и в голосе у неё зазвучала надежда. – Всё-таки крепкий. И раны не успели воспалиться. Шансы есть.

В этот момент у Аяне потянула в плече знакомая, глухая боль. Это был шрам, полученный прошлой осенью. Тоже в одиночку. Тоже без крика.

– Лин, ты ведь уже много раненых лечила, когда жила в монастыре?

– Ага. Помню, принесли крестьянина – медведь ему руку чуть не оторвал. Болталась на честном слове и жилах. Но мы пришили. Через месяц он уже домой ушёл. Жаль, тут меньше трав, чем в горах… Но ничего, справимся. Воду вскипяти.

Весь день они провели у постели незнакомца: варили отвар, наносили его на раны, кипятили повязки, перевязывали – аккуратно, как заворачивают хрупкий глиняный сосуд. Лин даже сумела влить ему в горло пару глотков целебного горького чая, с запахом полыни и чего-то древнего.

К вечеру они совсем вымотались. Вместо ужина развернули мешочек с вяленым мясом и высыпали в ладони горсть кислых ягод, тех, что набрали утром, пока судьба не вмешалась в их планы.

– Сестрёнка, расскажи историю, – попросила Ханна, прижимаясь к Лин.

– О чём хочешь послушать? – Лин улыбнулась.

– Про страшных драконов! – Глаза у Ханны загорелись, как две искры в очаге.

– Опять ты со своими сказками, – проворчала Аяне.

– Всё хорошо, – сказала Лин. – Мне самой надо отвлечься.

Ханна устроилась у ног Лин, а Аяне, будто невзначай, тоже придвинулась поближе. Незнакомец лежал рядом – тихий, тяжёлый, накрытый плащом.

Лин посмотрела на пламя. Вздохнула и начала.

– Давным-давно, на наших землях шла война между двумя непримиримыми соперниками: Западным и Восточным царством.

– Прямо как сейчас, – фыркнула Аяне.

– Тссс, не перебивай, – сердито цыкнула на нее Ханна.

“Да, такая же кровавая, как и ныне. Мужчины гибли в боях, поля заливались кровью, посевы гнили на корню, ведь некому было их жать. Пришёл мор. Пришёл голод. Целые деревни исчезали, будто их и не было.

И вот, в один из таких дней, старая шаманка, потерявшая на той войне обоих сыновей, собрала последние силы и пошла на священную Белую гору. Туда, где, говаривали, живёт Хозяин горы.

Шла долго и тяжело. Горный ветер резал горло, старые кости ныли, ноги дрожали, но шла. И шептала по дороге молитвы, перебирала четки, как будто каждое слово – ступенька вверх.

А как добралась до вершины, там её встретил он. Каким он был, неведомо. Одни говорят: золотым драконом, с чешуёй, как утренний свет на снегу. Другие – седым старцем в простой рубахе, с лицом, отмеченным временем, как камень ветром. Третьи и вовсе утверждают, что лишь голос прозвучал в ветру, да тень легла на снег.

Упала шаманка на колени и возопила:

– Владыка! Пощади свой народ! Помоги прекратить кровопролитие!

Хозяин горы горько усмехнулся:

– Думаешь, я не посылал знаков правителям? Не говорил через уста мудрецов? Не насылал кару: болезнь, засуху, гибель скота? Ничто не тронуло их сердца. Люди воюют, пока сами того хотят. Я не властен над их волей.

– Владыка! – взмолилась она. – Неужели нет силы, что могла б остановить войну?

– Есть. Но страшная она, древняя. И не знаю я, можно ль доверить её человеку.

– Дай мне её! – воскликнула шаманка. – Я остановлю войну!

Нахмурился Владыка.

– Вижу я твоё сердце, женщина. Оно полно горечи. Обиды. Не дам я тебе силы, пока не пойму, не пойдёшь ли ты мстить за сыновей.

И исчез Хозяин горы, как дым на ветру.

Осталась шаманка одна. Сначала молча сидела она в тишине. Потом из ее груди вырвался крик. Так кричит зверь, когда теряет детёнышей. Она билась лбом о холодный камень, царапала пальцами снег, будто пыталась выкопать сыновей обратно из земли.

– Каран!… Тарис! – шептала она, снова и снова, как заклинание, что уже не спасает. – Каран… Тарис…

Имена срывались с губ, будто последние семена и падали в пустоту. Хотелось лечь и не вставать. Хотелось, чтобы ветер унёс её, как сухой лист. Хотелось, чтобы боль кончилась. Тогда прокляла она войну. Прокляла правителей и тех, кто им кланяется. Прокляла Хозяина горы за равнодушие. Прокляла землю за то, что принимает тела. Прокляла небо за то, что молчит. И даже сыновей за то, что ушли первыми. А потом тут же поцеловала следы от собственных ногтей на ладонях, как будто просила у них прощения.

И когда крик выдохся, и слёзы высохли на щеках, как роса под полуденным солнцем, осталась только тяжесть. Она легла на спину, раскинув руки, будто принимала последний удар. И стала слушать.

Ветер шёл с востока – холодный, сухой, с запахом льда и далёких скал. Он не шумел, а пел. Тихо, упрямо, как мать, которая укачивает ребёнка, уже зная, он не заснёт.

 И в этом пении вдруг проскользнула мелодия. Старая, почти забытая. Та, что пела её мать, когда солнце стояло высоко, а в амбарах пахло деревом и просом:

"Поля – золотые моря,

Луга – как ковры, усыпанные звёздами цветов,

Реки – чисты, как слёзы новорождённого,

Горы – немы, но добры и приветливы…

Люди – друг другу как братья:

Сегодня ты косишь – завтра я жну,

Сегодня ты плачешь – завтра я пою…"

Перед глазами встали образы, не смутные, а живые, как будто время отступило: как в полдень над пшеницей стоял зной и жужжание пчёл; как в первый день уборки вся деревня шла в поле, и дети, смеясь, подбирали колосья, упавшие с возов; как по утрам у реки женщины полоскали бельё, а вечерами старики рассказывали сказки, и даже споры звучали не как удары, а как стук ткацкого челнока: туда-сюда, туда-сюда – и вырастает узор; как после дождя дети бегали босиком по грязи, а матери не ругали, знали: земля крепит.

А теперь? Теперь поля в бурьяне. Реки мутны от пепла и крови. В деревнях волки выли по ночам, не боясь людей. А те, кто выжил, смотрят друг на друга как на врагов, пока не докажут обратное.

И не тоска заполнила сердце шаманки. Не сожаление. А ярость. Та, что поднимается не из горла – из костей. И любовь – не нежная, а упрямая. Как корень, что ломает камень, лишь бы дотянуться до воды.

Она поднялась с земли, выпрямилась во весь рост и дала клятву священной горе:

– С силой Хозяина горы или без неё… – голос дрожал от напора, как у реки перед прорывом, – я найду способ закончить войну. Я больше не допущу, чтобы мать, прижав к груди рубашку сына, шептала его имя в подушку и знала: ответа не будет.

В тот миг ветер стих. И наступила тишина.

А потом она услышала шаги. Не по снегу. По времени. Хозяин горы стоял перед ней.

– Теперь ты готова. Но одна ты не вынесешь. Слишком велика сила. Найди себе союзников. И помни: алчные захотят овладеть ею. Не дай обратить её во зло – будет хуже войны.

Дунул он ей в лицо, и словно весна пришла в тело: волосы потемнели, глаза прояснились, руки окрепли. В голове зазвучали слова – древние, твёрдые, как камни в реке. Слова, что призывают драконов. Вспыхнуло пламя вокруг, но не жгло. Шаманка стала этим пламенем и горела вместе с ним, как живой факел.

Очнулась она уже у подножия горы. В груди разливался жар, что рвался наружу, как птица из клетки. Поняла она тогда: одной эту силу не удержать.

Пошла шаманка по деревням и сёлам. Звала женщин, тех, чьи сердца всё ещё помнили: как пахнет хлеб, как звенит смех детей, как падает дождь на вспаханное поле. Каждой давала она по крупинке силы. Каждая могла призвать дракона и править им, как правят ветром – не властью, а согласием. Так родился Культ жриц огня…”

Огонь потрескивал в очаге мягко, как будто жевал сухие веточки. Лин перевела дух и отхлебнула чаю. На секунду закрыла глаза, будто возвращалась издалека.

Ханна сидела, затаив дыхание. Глаза ее были широко распахнуты, почти не мигали. Она смотрела на Лин так, будто каждое слово не звук, а птичка, которая может улететь мимо.

Аяне опустила голову. Волосы упали вперёд, прикрыв лицо. Она думала об отце. О том, что он тоже ушел, как и сыновья старой шаманки. А еще о том, что война вернулась. Хуже, чем прежде. А драконов уже нет. Нет жриц. Нет культа. Только пепел на ветру и молчание тех, кто помнит.

Слёзы подступили к ее глазам, горячие и упрямые. Она моргнула дважды, и провела тыльной стороной ладони по щеке.

Никто не смотрел на незнакомца. Он лежал, укрытый плащом Лин, тихий, как спящий. Но в ту самую паузу, когда Лин опустила кружку, он чуть повернул голову к очагу. Не на голос, а на тишину после голоса. И губы его едва-едва дрогнули, будто внутренним эхом отозвался он на историю девушки.