Читать книгу Те, кто видят - - Страница 3

Между тем, Лин посмотрела на девочек. Улыбнулась им по-матерински и продолжила:

“Культ множился новыми жрицами, ибо скорбь матерей была велика на земле, и гнев их – свят. И стало так: едва лишь дракон являлся над полем боя, как самые смелые воины обращались в бегство, ибо страх овладевал ими не от вида когтей или огня, но от величия того, что стояло выше войны. Иные, в упорстве своём, пытались противиться: метали копья, натягивали тетиву, поднимали щиты. Но ни железо, ни сталь, ни закалённая броня не могли взять дракона – ведь он не был тварью лишь из плоти, но воплощением силы, что выше человеческого разумения.

Не нападали драконы. Не губили без вины. Но устрашали – да. Поджигали склады, где хранилось оружие для новых битв, и пламя их было таково, что ни вода, ни песок не гасили его, пока жрица не повелит. Рушили замки тех владык, что упрямо стояли за правду свою, не желая и слышать о мире, ибо гордыня их была крепче стен. И бывало: летел дракон над двумя сходящимися войсками и низвергал меж ними стену огненную, высокую и непреодолимую, так что ни один воин не мог переступить её, сколь бы ни горел в нём дух брани. И битва становилась невозможной.

Однако тяжко было управлять драконами. Поначалу многие жрицы не могли совладать с буйной их силой, ибо та, что исходила от драконов, была не только огнём, но и волей древней, дикой, не ведающей ни жалости, ни сомнения. И случалось, что дракон обращал пламя своё не на склады, но на нивы, где колосился хлеб; не на замки, но на хижины, где ждали дети. Уносил скот, палил леса, и ветер нес с собой пепел, горький на языке, как слёзы.

Но страшнее того была тьма, что всходила в сердцах самих женщин. Опьянённые мощью, забывали они, зачем призвали дракона. Забывали о земле, о детях, о клятве перед Хозяином горы. И, сливаясь воедино с дикой первозданной силой, переставали быть людьми и становились лишь голосом в огне, лишь тенью над землёй.

Тогда поняла старая шаманка: одной любви к земле мало. Нужны были новые союзники. И призвала она мужчин – тех, кто устал от войны, но не утратил храбрости; тех, чьи сердца, израненные, всё ещё пылали любовью к родной земле и народу своему; тех, кто знал: мир – не слабость, но величайшая доблесть.

И когда они пришли, честные, без лукавства, без жажды власти, шаманка связала их с жрицами узами нерушимыми, священными, как клятва перед алтарем.

И утвердилось с того дня: никакая жрица не могла призвать дракона одна. Только вместе со своим Хранителем – так назвали их – рождалась сила призыва. И управляли они драконом вдвоём: жрица – разумом своим, как поводьями, держала его волю, направляя её к благому; Хранитель же – сидя на спине дракона, как воин на коне боевом, управлял им голосом своим: не криком, не повелением, но пением, заклинанием, молитвой, что напоминала дракону: ты – не пламя, ты – страж.

Требовало это непоколебимого мужества – сидеть на спине у огня и не дрожать. И полного доверия, ибо если бы жрица в неистовстве забыла отпустить дракона по окончании дела, то Хранитель говорил одно слово древнее, данное ему шаманкой, и дракон повиновался.

И были узы меж ними таковы, что смерть одного неизбежно влекла за собой гибель и двух других. Не от ран. Не от огня. Но от разрыва, ведь души их, отдав по частичке дракону, стали едины, как три струны в одной арфе: если оборвётся одна – не зазвучат и остальные.

Многие жрицы выходили замуж за своих Хранителей. Строили дома у рек и у подножия гор. Рождали детей, и те, выросшие под шепот драконьих крыльев, сами вступали в Культ огня – не по приказу, но по зову сердца.

Повелители двух царств, видя, что не сломить силу сию, и внемля гласу своего народа, изнемогшего от брани, вынуждены были примириться. Заключили мир. И народ возликовал – не пиршествами, но трудом: вышли в поля, подняли заброшенные земли, построили хижины заново.

А драконы с тех пор призывались лишь в помощь, чтобы возводить дома и замки, поднимая камни, что и десять волов не сдвинули бы; чтобы расчищать леса, не рубя топором, но разделяя стволы пламенем, что не жжёт корней; чтобы греть землю в холода, когда посевы гибли от мороза.

И делалось это только по общей воле жрицы и Хранителя. Ибо каждый из них подарил дракону часть своей души. И для них он был не орудием, не чудовищем, не богом, а как дитя. Как тот, кого ты зовёшь по имени, от сердца.

Наступили мирные времена. Жрицы и Хранители жили, как и все люди: пахали землю, сеяли хлеб, растили детей. Драконов призывали всё реже, ибо не было нужды в огне, когда в очаге горел мир. Но тосковали по ним – не по силе их, но по единству, что рождалось между троими в миг призыва.

И вот, спустя годы, богатые аристократы и зажиточные провинции начали посылать гонцов к жрицам. Просили они встать на службу, охранять земли от разбойных шаек, участвовать в пирах и празднествах, учить воинов отваге. Престижно стало иметь при своём дворе жрицу огня. Как коня породистого, как меч закалённый, как диковинку заморскую.

Шаманка противилась тому. Помнила она слова Хозяина горы: "Алчные захотят присвоить себе эту силу. Не позволяй им обратить её во зло". Но человеческий век короток. Она умерла. И Культ, лишенный сердца, начал распадаться, как дом без хозяина.

Стали жрицы и Хранители жить кто как мог. Многие пошли на службу – за золото, за почести, за покой. Драконы стали стоять у врат замков, как статуи из огня и чешуи. Патрулировали дороги, будто псы на цепи. Потешали детей на ярмарках, выдувая искры в виде цветов. А иные казнили преступников по прихоти своего господина. Так люди тратили они древнюю силу на увеселение, на страх, на мелкую выгоду. И отпустить её уже не могли, ибо привыкли держать, а не дарить.

И хотя узы меж жрицей, Хранителем и драконом оставались нерушимыми как клятва перед алтарем, стали они забывать о своих традициях. Забывали имена, песни, заклинания. Забывали, зачем всё начиналось.

Но не все забыли. Некоторые отказались идти в услужение. Хотели остаться вольными и жить, повинуясь сердцу, а не приказам владыки. Люди же, видя их силу и не понимая её, стали завидовать и бояться. И стали их убивать. Деревни пошли на них с вилами и топорами. Трусливые богачи посылали к ним наёмных убийц. Отовсюду гнали их с криками: "Вы не наши! Вы чужие!"

Не каждая жрица была готова обратить пламя на тех, кто когда-то с ней делил хлеб. Многие увещевали. Просили. Падали на колени. Но слова не спасали, когда страх уже в сердце.

Пали жрицы. Пали Хранители. Оставшиеся в живых укрылись за стенами замков и стали вассалами. Призывали драконов по первому зову господина. А потом – и по второму, и по третьему, даже когда не было нужды. Пока сила не истощилась. Пока драконы не перестали отвечать на зов. Пока жрицы не перестали слышать их голоса. Пока Хранители не перестали помнить древние слова. И исчезли они с лица земли – не в битве, не в славе, а тихо. Как угли, что никто не поддувает.

Много лет минуло с тех пор. Говорят, сила Хозяина горы ещё живёт где-то на свете – не в мечах, не в свитках, не в храмах, а в памяти тех, кто помнит, каково это – стоять между двумя армиями и говорить: "Хватит". Говорят, она ждёт. Ждёт достойных, не сильных, но готовых отпустить”.

Лин замолчала. Девочки не шевелились. Огонь в очаге потрескивал тише, почти уснул. С улицы доносился шелест ветра в сухой траве и стрекот кузнечиков.

И вдруг незнакомец застонал. Глухо, с трудом. Он медленно, с усилием, приподнял плечо в попытке подняться, будто вытаскивал себя из глубокой воды.

Лин вскочила.

– Очнулся? – в ее голосе звучала радость. – Ты ещё слаб. Не вставай. Ты в безопасности.

Она наклонилась, чтобы поправить на нем плащ, как вдруг незнакомец потянулся к ней здоровой рукой, пытаясь коснуться ее лица. Но не смог. Его лицо исказила гримаса боли и он с усилием поднял веки.

 Лин отшатнулась. Губы её дрогнули. И, почти беззвучно, она прошептала:

– У него… нет глаз.